Сергей Свой – Коммодор-лейтенант Яга (страница 2)

Гатский называл протез «глазом Нави».

— Бабкой сегодня работаем? — спросил он, обращаясь к зеркалу.

Зеркало было умным — оно подключалось к сенсорной сети избушки и выводило справочную информацию в виде текста по краям.

— Рекомендую, — ответило зеркало голосом избушки. — В деревне Ключи вчера пропал подросток. Местные уже начали шептаться. Если в течение двух дней не появится Яга — организуют поисковый отряд и забредут в запретный периметр. В квадрате, где предположительно находится подросток, разведывательные дроны засекли старую штольню. Геометки там не проходили. Возможна аномалия.

— Возраст пропавшего?

— Четырнадцать лет. Местный, из семьи лесника. Ушёл за грибами и не вернулся. Вчерашний день, 14:37 по местному.

— Один?

— Один. С собой — корзинка, ножик, рогатка. Без средств связи.

Гатский вздохнул. Он всегда вздыхал, когда пропадали дети. Не потому, что ему было их особенно жалко — он повидал слишком много смертей, чтобы сентиментальничать. А потому, что детские пропажи — лучший индикатор того, что система контроля дала сбой. На этой планете природа была жестокой, но не настолько, чтобы четырнадцатилетний лесник не вернулся домой за три часа. Значит, либо подросток нашёл что-то, что не должен был найти, либо кто-то нашёл его.

Второе было вероятнее.

— Что по штольне? — спросил он, выдавливая на ладонь гель для чистки зубов. Гель был мятным, синтетическим, но терпимым.

— Штольня внесена в реестр как заброшенная, времён местной Второй мировой. По данным земной геологии, там добывали кварц. Но сенсоры показывают остаточное излучение — не природное. Возможно, старый артефакт или боеприпас. Уровень опасности низкий.

— Низкий, но подростка затянуло. — Гатский почистил зубы, прополоскал рот водой из крана, сплюнул в умывальник. — Дай-ка полный расклад по квадрату.

Избушка развернула голограмму в воздухе перед зеркалом. Трёхмерная карта леса, квадрат 7-Г. Гатский увидел рельеф, отметки деревьев, ручьёв, старой дороги. Штольня была обозначена красным мигающим крестиком. В пятистах метрах от неё — свежий тепловой след, затухающий. Подросток. Живой, но с пониженной температурой тела. Мог замерзнуть, мог быть в шоке.

— Почему не сообщила ночью? — спросил Гатский жёстко.

— Алгоритм оценки угрозы посчитал ситуацию штатной. Подростки в этом квадрате пропадали и раньше. Трое из четырёх возвращались самостоятельно.

— А четвёртый?

— Четвёртый не вернулся. Его нашли мёртвым через три дня. Смерть от переохлаждения.

— Вот видишь. Алгоритмы хреновы. — Гатский натянул штаны — хлопковый трикотаж по земной моде, под броню. — Пересмотри настройки: любое отклонение от маршрута несовершеннолетнего за пределами жилой зоны — немедленное оповещение. Даже если он просто за деревню вышел.

— Принято. Пересматриваю.

Гатский надел бронекомбинезон.

Это была стандартная имперская броня типа «Лесник», лёгкая, второго класса защиты. Она состояла из множества слоёв: подкладка из вентилируемого полимера, средний слой — кевлароподобный композит, внешний — пластины из карбида кремния. Вся конструкция весила двенадцать килограммов, но Гатский за шестьсот лет привык, почти не чувствовал веса. Комбинезон был тёмно-зелёный, с множеством карманов и креплений для оружия. На левом предплечье — управляющий браслет, на правом — нож.

— Разбуди богатырей, — скомандовал он, застёгивая наплечные щитки. — Двое пусть идут в обход. Зайдут к штольне с северо-востока и юго-запада. Третий — зависает на подлёте, дистанция триста метров, только термальное наблюдение. Без стрельбы. Без контакта, если он не понадобится.

— Приказ передан, — через три секунды ответила избушка. — Богатыри подтвердили готовность.

— Скажи, чтобы провели самодиагностику. Все системы.

— Провели. Штатны.

Гатский хмыкнул. Он знал, что они штатны. Тридцать три богатыря были созданы по технологии «неуничтожимых матриц». Это была закрытая разработка имперского военно-космического комплекса, и на Землю их доставили в единственном экземпляре. Что это означало на практике: их нельзя было повредить, нельзя было уничтожить, нельзя было вывести из строя ни одним известным видом оружия. Лучевые, плазменные, кинетические, взрывные, радиационные, биологические — всё было бесполезно. Броня богатырей восстанавливалась быстрее, чем её успевали пробить. Энергоячейки перезаряжались от тепла окружающей среды. Нейросети дублировались на тысячах резервных носителей.

Они были вечными.

Гатскому иногда казалось, что это проклятие, а не преимущество. Он сам старел, болел, мучился совестью, сомнениями. А они — всегда одинаковые. Двухметровые. С красивыми лицами — точными копиями друг друга. С золотыми нашивками на воротнике брони. С лучевыми пистолетами на бедрах.

— Как они настроены? — спросил он.

— Эмоциональный фон нейтральный. Агрессивность в пределах нормы. Готовность к выполнению тактических задач — 100%.

— Это хорошо. Но сегодня пусть будут чуть мягче. Рядом ребёнок.

— Параметры скорректированы.

Гатский сунул за голенище сапога не штатный пистолет, а старую заговорную табличку. Табличка была металлической, размером с ладонь, покрытая царапинами, которые складывались в знаки. Местные назвали бы их рунами. На самом деле это был дешифратор полевых артефактов — устройство, созданное для нейтрализации аномальной энергии. Гатский держал его всегда с собой, потому что на Земле, несмотря на её «третий тип», встречались странные места. Старые захоронения, геопатогенные зоны, остатки метеоритов с нестандартным излучением. Табличка щёлкала такие аномалии, как орехи.

Он накинул поверх брони маскировочный балахон. Балахон был серым, мешковатым, с капюшоном. На нём не было опознавательных знаков. Потом взял с крючка у двери голографический экзоскелет-мимикр. Экзоскелет выглядел как тонкая плёнка, свернутая в трубочку. Гатский развернул её, встряхнул. Плёнка ожила, засветилась тусклым серебром, и он натянул её на себя, как второй комбинезон.

Миг — и он превратился....

Перед зеркалом стояла сгорбленная старуха в тёмном платье, в лаптях, с клюкой. Лицо — всё в морщинах, нос острый, подбородок выдаётся вперёд, один глаз бельмом затянут (протез мимикр маскировал под бельмо). Волосы седые, жидкие, выбиваются из-под платка. Руки — узловатые, с распухшими суставами. Из-под платка торчит край грязного фартука.

Гатский пошевелил пальцами. В отражении старуха шевельнула такими же. Голос, если он заговорит сейчас, тоже изменится — станет дребезжащим, старческим, с хрипотцой. Идеальная маскировка.

— Бабка Яга, мать моя, — пробормотал он своим настоящим голосом, а потом сказал уже под образом: — Ну, пойдём, касатик, проведаем лес.

Выход на крыльцо — это всегда маленький ритуал.

Избушка открывала дверь не сразу. Сначала она сканировала пространство вокруг: нет ли случайных свидетелей, беспилотников, туристов с телефонами. Потом — только потом — дверь отъезжала в сторону с лёгким гидравлическим шипением, которое снаружи превращалось в скрип старой петли. Гатский вышел.

Утро стояло росистое.

Лес шумел. Сосны уходили в небо на тридцать-сорок метров, их кроны шевелились ветром, создавая звук, похожий на шум прибоя. Пахло мхом, прелой листвой, смолой — и ещё железом. Железный запах шёл из-под земли: там, в пятнадцати метрах, работала старая геотермальная станция, замаскированная под болото. Её глухой гул был слышен только специальными приборами; человеческое ухо воспринимало его как низкочастотный фон, который списывало на «шум в голове».

Избушка стояла на своих знаменитых курьих ногах.

Ноги были настоящими — гидравлические опоры, покрытые слоем керамической брони. Броня была текстурирована под птичью кожу: чешуйчатая, серо-коричневая, с наростами, напоминающими суставы. Каждая нога заканчивалась тремя пальцами с тупыми когтями. В сложенном состоянии избушка опиралась на них, как на фундамент. В разложенном — могла шагать. Шаг — три метра. Скорость — до пятнадцати километров в час. Гатский пользовался этим режимом редко: слишком много шума, слишком заметно.

Сейчас избушка стояла смирно, ноги чуть согнуты, будто она присела отдохнуть.

— Хорошо, — сказал Гатский, вдыхая воздух. — Влажность семьдесят три процента, давление в норме, ветер юго-западный. Горыныч, ты на орбите?

Ответ пришёл не сразу. Сначала из динамика, замаскированного под старый телефонный столб — сосну с обрубленными ветками, — раздалось шипение. Потом голос.

— На орбите, командир. С добрым утром.

Голос Змея Горыныча был трёхголосым — потому что нейросеть шаттла «DRG-3» работала в трёх параллельных потоках, каждый из которых имел свой тембр. Левый поток — баритон с хрипотцой, отвечал за вооружение. Центральный — тенор, за навигацию. Правый — бас, за связь и маскировку. Иногда они говорили хором. Сейчас заговорил центральный.

— Ночь прошла спокойно. Из аномалий: в 03:12 зафиксирован метеоритный поток, три объекта прошли в ста тысячах километрах. Ни один не угрожал планете. В 04:50 американский спутник-шпион попытался сменить орбиту, приблизился ко мне на двести километров. Ушёл в тень. Не засёк.

— Молодец, — сказал Гатский. — А что с тем старым спутником, который ты хотел сбить?

— Правая голова всё ещё настаивает. — В голосе послышалась усмешка. — Говорит: «Коммодор, он же всё равно сойдёт с орбиты через двадцать лет, упадёт в океан. Почему бы не ускорить процесс?»