Сергей Свой – Коммодор-лейтенант Яга (страница 1)
Сергей Свой
Коммодор-лейтенант Яга
Название: Коммодор-лейтенант Яга
Автор(-ы): Сергей Свой
Глава 1
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СМОТРЯЩИЙ
ГЛАВА 1. УТРО НА КОСТЯНОЙ НОГЕ
Избушка проснулась в 05:47 по местному времени, за двадцать минут до команды «Подъём».
Это не было сбоем. Системы жизнеобеспечения класса «Лесная база, тип-А» работали по алгоритму упреждающей адаптации: зафиксировав, что коммодор-лейтенант Ян Гатский в последние семьдесят три года просыпался в среднем в 06:04, искусственный интеллект базы научился запускать подготовку заранее. Тихо. Чтобы не раздражать хозяина.
Первым сменился спектр внутреннего освещения. Вместо ночного — красного, почти инфракрасного — по потолку побежали волны мягкого белого. С такой скоростью и с таким градиентом, чтобы закрытые веки Яги уловили изменение как естественный рассвет. Гатский, хоть и был военным, ненавидел резкие побудки. Это была его маленькая слабость, которую избушка помнила и лелеяла.
Вторым из диффузоров, вмонтированных в сруб, потянуло воздухом. Ночной состав — обогащённый аргоном для замедления метаболизма (старые раны требовали покоя) — сменился дневным: кислород 23%, озон для дезинфекции лёгких, и едва уловимая нота жасмина. Жасмин был личным капризом. Гатский родился на планете, которую называли просто «Новый Крым», там в садах его бабушки цвели именно эти цветы. Бабушка, разумеется, давно превратилась в горсть атомов, и садов тех нет, и самой планеты, говорят, больше нет. Но запах остался. Избушка синтезировала его из трёх базовых альдегидов, и это была единственная роскошь, которую Ян позволял себе на посту.
Третьей заурчала кухня.
Кухней в обычном понимании это назвать было трудно. Синтезатор органики марки «Повар-7М» занимал половину правой стены в общем отсеке. Он умел производить из первичного пластика и углеводородной массы до двухсот наименований блюд земной кухни, от борща до пирожков и вареников с вишней. Гатский последние двести лет питался по цикличному меню: три дня земной рацион, три дня стандартный имперский паёк. Чередование помогало не сойти с ума от однообразия. Сегодня был день земной. Синтезатор уже выкатил на поддон миску овсяной каши с ягодами (клюква, настоящая, из гидропонной камеры под полом) и стакан отвара шиповника. Ложка лежала строго справа, ручкой на восток. Это Гатский тоже запрограммировал сам. Порядок в мелочах заменял порядок во вселенной, которого вокруг не наблюдалось.
Яга — для землян, коммодор-лейтенант для себя и службы — лежал на спине и не открывал глаз.
Ему было шестьсот семьдесят три года по бортовому хронометру. Из них шестьсот десять лет, два месяца и восемь дней — на этой планете. Земля называлась в реестрах галактического сектора «Топь», индекс 3B-7701. Ничем не примечательный мир третьего типа: гидросфера 71%, атмосфера азотно-кислородная, одна луна, технологическая цивилизация на стадии индустриального перехода. Таких в империи были миллионы. Но этот почему-то стал его тюрьмой.
Не буквально тюрьмой. Гатский мог покинуть Землю в любой момент. У него был шаттл «Змей Горыныч» на орбите, способный разогнаться до 0,07 световой. У него был личный код доступа к резервным капсулам. Никто его здесь не держал. Кроме приказа.
Приказ гласил: «Осуществлять скрытый контроль за развитием цивилизации «Топь-3B». Срок — до особого распоряжения центра. Никакого силового вмешательства в естественный ход событий, кроме случаев прямой угрозы глобальной катастрофы. Работать через местный мифологический бэкграунд. Режим маскировки — перманентный».
Гатский когда-то посмеивался над последним пунктом. Ну какой бэкграунд? Какая мифология? Проект «Смотрящий» был типовым, такие же офицеры сидели на сотнях миров, принимая образы местных духов, демонов, богов. На одних планетах они были драконами. На других — горными троллями. На Земле ему досталась баба-яга. Костяная нога, избушка на курьих ножках, ступа, печка.
Сначала он бесился. Коммодор-лейтенант, выпускник академии имени Тарского, с двумя боевыми ранениями и орденом «Защитник периметра» — и вдруг бабка в платке. Но потом втянулся. Маскировка оказалась идеальной: кто заподозрит в кривой лесной старухе офицера имперской космической разведки?
Он вспомнил, как первый раз надел экзоскелет-мимикр. Тот облепил его, как вторая кожа, перестроил проекцию, изменил биополе. В зеркале стояла сгорбленная женщина лет семидесяти-восьмидесяти, с носом крючком, с жидкими седыми волосами, в тёмном платье и лаптях. Гатский тогда расхохотался. Потом привык.
Теперь образ входил в плоть. Если больше двух недель не надевать мимикр, Яга начинал чувствовать себя голым. Без защиты. Словно его настоящий возраст — не шестьсот лет, а шестьдесят, и он в любую минуту может стать добычей местных верований.
— Сутки в норме, — произнес потолок.
Голос был женским, спокойным, без интонаций. Избушка говорила на древненорвежском наречии — Гатский выбрал его за музыкальность и потому, что никто из местных всё равно не понял бы. Но для отчётов и технических команд использовался имперский стандарт. Сейчас она говорила на стандарте.
— Орбита чиста. Континентальных аномалий не зафиксировано. Лесные массивы: зафиксировано четыре туристические группы на удалении от грибной зоны, две браконьерские засейки в квадрате 7-Г, один медведь с ошейником-маяком. Биоценоз в норме.
Гатский не открывал глаз. Он слушал и анализировал — не содержание, а манеру доклада. Избушка была умной. Очень умной. Её нейросеть обновлялась последний раз сто лет назад, и с тех пор она работала на остаточных квантовых ресурсах. Иногда начинала глючить: путала людей с животными, принимала метеориты за боевые корабли, выдавала ложные срабатывания. Поэтому Гатский перепроверял каждое её слово собственными сенсорами.
— Четверо туристов, — поправил он, не меняя позы. — В квадрате 7-В у озера. Третий день стоят лагерем. Вчера ты докладывала о трёх. Откуда взялся четвёртый?
Пауза. Избушка пересчитывала.
— Ошибка идентификации, — признала она наконец. — Четвёртый — это олень, зашедший в лагерь туристов. Сенсоры спутали тепловой след. Виновата.
— Не виновата, а сделайте выводы. Ты — база, а не щенок.
— Сделаю выводы.
Гатский усмехнулся. Он разговаривал с избушкой как с живым существом. Потому что за шестьсот лет одиночества любой говорящий объект становился собеседником, а молчаливые быстро сходили с ума. У Гатского был богатыри — тридцать три андроида, отличные ребята, но они, знаешь ли, не созданы для бесед. Они созданы для войны и охраны. А избушка — она была его эхом. Его дневником. Единственной, кто помнил, каким он был триста лет назад.
— Медведя исключи из доклада, — сказал он. — Старый уже. Пятый год ходит по одному маршруту. Биометки показывают деградацию суставов. Он не опасен и не информативен.
— Принято. Исключаю.
— Браконьеры?
— Двое. Местные из деревни Ключи. Охотятся вне сезона, но в пределах разрешённой зоны. Превышения нет. Мониторить?
— Мониторить, но не вмешиваться. Только если полезут в запретный периметр. Тогда — стандартная процедура: шум, треск, образ «лешего». Напугать, но не трогать.
— Есть.
Гатский наконец открыл глаза. Потолок был серый, с оплавленным следом от случайного выстрела. Триста лет назад один из богатырей, проводивший тестовую стрельбу в закрытом помещении, срикошетил луч от стены. Потолок оплавился комком керамики. Гатский не стал его чинить. Оставил как напоминание: даже здесь, в собственном доме, расслабляться нельзя. Искусственный интеллект — не всевидящее око. Андроиды — не ангелы. И он сам — не герой. Все ошибаются. Все плавятся. Все когда-нибудь умрут.
Кроме, может быть, его тридцати трёх богатырей.
Но об этом — позже.
Он сел на постели. Койка была армейская, узкая, с ортопедическим матрасом из пены с эффектом памяти. Тело запомнило его позвоночник за шестьсот лет, но память тела — штука неблагодарная. Суставы напомнили. Левый тазобедренный отозвался тупой ноющей, памятной болью — фантом артрита, последствие ранения на Тарском рубеже, когда ему раздробило ногу осколком. Кость срослась, регенерационные капсулы сделали своё, но нейросеть организма продолжала транслировать боль. Гатский считал это полезным. Боль напоминала, что он всё ещё человек, а не машина. А в его профессии забыть об этом было легко.
Он повернулся, спустил ноги на пол. Пол был тёплый — ровно тридцать два градуса, температура здоровой человеческой стопы. Пол тоже был живой: под слоем керамополимера шли тактильные датчики, которые запоминали походку хозяина, распределение веса, любимый маршрут — от койки к умывальнику, от умывальника к синтезатору, от синтезатора к командной рубке. Если бы Гатский споткнулся или упал, избушка вызвала бы ближайшего богатыря и открыла аптечку.
— Завтрак готов, — напомнила избушка.
— Вижу.
Он встал, прошлёпал босиком к умывальнику в углу отсека. Умывальник был старый, ещё имперского образца, с кранами горячей и холодной воды, хотя воду избушка грела сама. Зеркало над умывальником включилось автоматически. Гатский посмотрел на себя.
В зеркале отражался мужчина, которому никто не дал бы больше семидесяти. Лицо в мелких морщинах, пробитое глубокой складкой от крыла носа к углу рта — следствие многолетнего привыкания к тяжелой гравитации. Щетина жёсткая, седая, с рыжеватым отливом у подбородка (был когда-то рыжим, лет триста назад). Левый глаз — карий, усталый, с лопнувшим сосудиком на белке. Правый глаз — протез. Модель «Зрачок-С», оборудованная термальным сканером, спектроанализатором, дальномером и возможностью записи видео в шести диапазонах. Зрачок протеза был неестественно чёрным, без радужной оболочки, и в темноте светился тусклым красным. Местные, если видели его без маскировки, крестились и шептали «порча».