Сергей Свой – Ганнибал Барка. Гений Карфагена (страница 3)

— Они правы, — неожиданно для себя сказал Ганнибал.

Гамилькар замер, кубок на полпути ко рту.

— Что?

— Они правы, что боятся Рима. Но не правы в том, как с этим страхом поступают. Прятать голову в песок и надеяться, что волк, наевшись, уйдёт — глупо. Волк съест тебя первого, как только проголодается снова.

Глаза отца сузились.

— Продолжай.

— Рим — это не государство. Это машина. Машина для войны и поглощения. У них нет царей, которым надоедает воевать. У них есть Сенат, где каждый хочет славы для себя и для Республики. Пока один консул отдыхает, другой уже рвётся в бой. Их ресурс — не серебро, а люди. Италийские союзники, которых они приручили, дав им долю в добыче. Они не остановятся. Никогда. Пока есть хоть один независимый сосед.

Гамилькар отставил кубок. Он смотрел на сына так, будто видел его впервые. Речь юноши была лишена пафоса, она была суха, точна и смертельно опасна. Как план сражения.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебя учил?

— Я… наблюдал. Слушал твои разговоры. Читал отчёты. Думал. — Ганнибал выбрал слова осторожно. — Страх Совета перед твоей армией — это их слабость. Но это и твоя сила, отец. Они зависят от тебя. От твоего серебра. Без него Карфаген лопнет, как мыльный пузырь. Ты можешь диктовать условия.

— Я и диктую! — Гамилькар ударил кулаком по столу. Карты вздрогнули. — Но каждый раз это драка! Унижение! Я, Гамилькар Барка, победитель в Сицилии, покоритель Иберии, должен вымаливать у этих толстых торгашей гвозди для подков!

— Тогда нужно изменить правила игры, — спокойно сказал Ганнибал. Голос майора, докладывающего смелый план командованию, звучал в нём всё увереннее. — Не просить. Требовать. Иметь то, без чего они не смогут отказать.

— Что? — в голосе Гамилькара зазвучал интерес, звериный, острый.

— Армию, которая верна лично тебе. Не Карфагену, не Совету, а тебе. Испанцы, нумидийцы, балеарцы. И… — Ганнибал сделал паузу, — информация. Нужно знать, кто в Совете твой скрытый союзник, а кто враг. Кого можно купить, кого запугать, а кого… устранить. Не здесь, в Карфагене. Там, в Иберии. Несчастный случай на охоте. Столкновение с разбойниками.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Гамилькар изучал сына. В его взгляде боролись отцовская гордость, изумление и легкая тревога. Откуда в его мальчике, почти отроке, эта хладнокровная, циничная мудрость стареющего полководца и интригана?

— Ты предлагаешь мне стать тираном? — наконец произнёс Гамилькар без осуждения, с вопросом.

— Я предлагаю тебе выжить. И обеспечить выживание нашего дома. Пока Рим грызёт иллирийцев и галлов, нужно создать в Иберии не просто колонию, а царство. Царство Баркидов. С армией, верфями, рудниками. Чтобы, когда римский волк обернётся на нас, у нас была не торговая флотилия, а меч, способный достать до его сердца.

Гамилькар долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Время мягких речей прошло. Ты прав. — Он встал, подошёл к окну, глядя на город, на его храмы и склады. — Я уезжаю через десять дней. Соберу то, что смогу вырвать у Совета. И ты поедешь со мной.

Это было не предложение. Приказ.

Сердце Ганнибала ёкнуло. Испания. Поле его будущей славы и первой реальной возможности что-то изменить. Но также — гибель отца через несколько лет. Можно ли её предотвратить? Мысль пронеслась молнией.

— Я готов, — твёрдо сказал он.

— Хорошо. А теперь оставь меня. Мне нужно подготовить речь для этих ослов. И… сын.

— Отец?

— Рад, что ты выздоровел. И стал… сильнее.

Ганнибал поклонился и вышел. Он чувствовал прилив энергии. Цель появилась. Поле действий определено. Но в душе шевелилась тревога. Он слишком много сказал. Слишком уверенно для юноши. Не привлечёт ли это ненужного внимания?

Ответ пришёл на следующий день. Тот же нумидиец-управляющий нашёл его во внутреннем дворике, где Ганнибал отрабатывал приёмы с новым, более тяжёлым, иберийским мечом.

— Господин. Тебя спрашивают.

— Кто?

— Человек из храма Баал-Хаммона. Он говорит, ты ждал его вызова.

Ледяная струя пробежала по спине. Жрец. Тот самый. Хранитель тайны медальона.

— Где он?

— Ждёт в повозке у задних ворот. Не хочет привлекать внимания.

Ганнибал кивнул, смахнул пот со лба и, накинув простой плащ, вышел. У ворот стояла закрытая повозка без украшений, запряжённая парой добрых мулов. Возница, могучий ливиец с ритуальными шрамами на щеках, молча откинул полог. Внутри, в полумраке, сидел тот самый жрец. Он постарел, лицо его стало больше похоже на высохшую глиняную маску, но глаза горели тем же неукротимым внутренним огнём.

— Садись, сын Барки. Мы поедем.

— Куда?

— В храм. Но не через главные врата.

Путешествие было недолгим, но запутанным. Повозка петляла по узким улочкам Карфагена, пока не остановилась у невзрачной стены, в которой была неприметная дверь, обитая железом. Они вошли внутрь и оказались в узком коридоре, освещённом факелами. Воздух был сухим и прохладным, пахло камнем, ладаном и чем-то ещё — озоном, как перед грозой. Это были служебные, скрытые от глаз мирян ходы великого храма.

Жрец привёл его в маленькую келью, уставленную свитками и вотивными табличками. В углу тлели угли в бронзовой жаровне. Он указал Ганнибалу на низкое сиденье, а сам сел напротив.

— Медальон, — сказал он без предисловий. — Ты носишь его?

Ганнибал молча достал из-под туники цепочку с тёплым диском. Жрец протянул руку, но не взял, а как бы ощупал воздух вокруг него. Его пальцы слегка дрожали.

— Он… активен. Пробуждён. Расскажи. Что произошло в день твоего обморока? Всё. От первого до последнего ощущения.

И Ганнибал рассказал. Не как юноша, а как человек, давно привыкший к докладам. Чётко, последовательно. Сон. Голос. Приказ взять медальон. Вспышка. Пробуждение здесь, в этом теле, с двумя потоками памяти в голове. Он не упомянул Россию, XX-XXI века. Он сказал «другая жизнь, далёкая и странная, жизнь воина в невероятном мире». Он описал чувство потери, растерянность, а затем холодный анализ ситуации.

Жрец слушал, не перебивая, закрыв глаза. Его лицо было непроницаемо.

— Два месяца назад, — заговорил он наконец, открыв глаза, — во время полнолунного жертвоприношения, я впал в транс. Баал-Хаммон явил мне лик. Не гневный, а… скорбный. Он показал мне поток времени, реку, утекающую в тёмную пропасть. И в этой реке тонул наш Город. Пламя пожирало дома, римские солдаты рыскали по улицам, а земля наша была посыпана солью. Это было видение грядущей гибели.

Ганнибал внутренне сжался. Он знал, что это не видение, а исторический факт.

— Я молил о объяснении, о пути спасения. И тогда бог указал на тебя. На тебя, но не на тебя. На душу в твоём теле. Он сказал: «Время разорвётся. Чужой станет своим. Знающий незнаемое поведёт волю нашу». Я не понимал. Пока не увидел тебя в тот день в святилище. На тебе была печать иного времени. И теперь… — жрец наклонился вперед, и его голос стал шепотом, полным священного трепета, — прошлой ночью бог снова явился мне. Сказал: «Река изменила русло. Первый камень сдвинут. Пусть избранный идёт, и мы будем его тенью и его мечом в стенах Города».

Ганнибал почувствовал, как по телу разливается странное спокойствие. Его «секретная миссия» получила невероятное, божественное одобрение. В лице этого могущественного жреца он обретал могущественного союзника в самом сердце вражеского, как он думал, лагеря.

— Я… видел то же, что и ты, — тихо признался Ганнибал, делая рискованный шаг. — Гибель Карфагена. В своих… видениях из прошлой жизни. Это не должно повториться.

— Расскажи, — приказал жрец. — Всё, что видел.

И Ганнибал начал рассказывать. Он говорил не как историк, а как очевидец, каковым, по сути, и был в памяти своего предыдущего «я». Он описал Вторую Пуническую войну. Переход через Альпы. Битвы. Ошеломляющий успех и роковые ошибки. Предательство Совета, отказавшего в подкреплениях. Блеск и тщетность Канн. Появление Сципиона. Битву при Заме. Унизительные условия мира. Последующие годы унижения. И наконец — Третью Пуническую войну. Осаду. Отчаянное сопротивление. Падение города. Систематическое разрушение. Соль, посыпанную на землю, чтобы ничего не росло.

Он говорил долго. Факелы догорели почти до основания, и жрец зажёг новые. В келье стояла гнетущая тишина, нарушаемая только ровным, безэмоциональным голосом Ганнибала, звучавшим как погребальная песнь. Когда он закончил, лицо жреца было пепельно-серым. В его глазах не было неверия. Была ужасающая уверенность.

— Такова была стезя Рока, — прошептал он. — Судьба. И ты пришёл, чтобы разорвать эту нить?

— Я пришёл, чтобы дать Карфагену шанс, — поправил его Ганнибал. — Но не тот Карфаген, что сейчас. Жадный, трусливый, раздираемый склоками. Другой. Сильный. Достойный победы.

— Что нужно сделать?

— Сначала — укрепить власть моего отца в Иберии. Создать армию, которая будет бояться и уважать только Баркидов. Затем… — Ганнибал взглянул на жреца, — очистить Совет. Не силой здесь, а изоляцией. Пусть их враги в самой Иберии, наёмники, «внезапно» узнают об их предательстве интересов Карфагена. Нужно, чтобы голоса противников моего отца умолкали. Навсегда. А их места занимали те, кто зависит от иберийского серебра или… верит в старых богов, а не в римских.

Жрец медленно кивнул. Политический заговор был ему понятен.

— Имена. Дай мне имена тех, кто в Совете больше всех вставляет палки в колёса Гамилькару.