Сергей Свой – Ганнибал Барка. Гений Карфагена (страница 2)
Ганнибал резко сел. Не на продавленный диван в московской хрущёвке, а на низкое ложе, застеленное грубой шерстяной тканью. В ноздри ударили запахи: оливкового масла, пота, пыли, сандалового дерева и чего-то ещё — морского, солёного, чужого.
Девушка отшатнулась, испуганно прикрыв рот ладонью. «Господин Ганнибал, вы… вы вскрикнули. На странном наречии. Вам плохо?»
Он уставился на свои руки. Не руки сорокалетнего майора, изборождённые шрамами и прожилками, а узкие, длинные пальцы юноши. Загорелая кожа. Он сжал кулак — сила была, но иная, не та, что наработана годами изнурительных тренировок. Молодая, жилистая.
«Где я?» — спросил он, и язык сам повиновался, выговаривая странные гортанные звуки. Фразы формировались в голове сами, как давно забытый навык.
«В доме вашего отца, господин. В Карфагене. Вас нашли утром у алтаря домашних богов. Вы были без сознания. Все очень испугались».
Карфаген. Дом отца. Господин Ганнибал.
Куски информации, как осколки гранаты, вонзались в сознание. Исторические труды отца. Его собственные изыскания. Бесконечные дискуссии у карты Древнего мира. Это не сон. Слишком остро пахнет. Слишком явно бьётся в висках кровь.
«Какой… какой сегодня день? И год?» — голос его сорвался.
Девушка, рабыня, судя по всему, смотрела с возрастающим беспокойством. «Три дня до нундин, господин. Год… год 221-й от основания Города. Вам точно вызвать лекаря?»
221-й год от основания Карфагена. В голове, как по щелчку, заработал калькулятор. Основан в 814-м до нашей эры. Значит, сейчас… 593-й до н.э.? Нет, стоп. Они ведут своё летоисчисление. Нужен ориентир. Отец, Гамилькар, только что вернулся из Сицилии? Нет, он…
«Мой отец. Где он?»
«Повелитель Гамилькар приплыл из Испании, господин. Вы же знаете. Он воюет за серебряные рудники для совета и для славы Баал-Хаммона. Вас оставили здесь для учёбы».
Испания. Иберия. 221-й… Значит, примерно 237-й год до нашей эры. Удар в солнечное сплетение. Гамилькар Барка погибнет через несколько лет, утонув при переправе. А потом… потом будет клятва. Вечная война. Альпы. Канны. Зама. Изгнание. Яд.
Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Дезертир из будущего. Выброшенный на свалку истории офицер. И теперь я — он?
Но годы службы выработали рефлекс. Паника — враг. Враг должен быть подавлен. Немедленно. Ганнибал (уж теперь-то он понял, что это имя навсегда стало его единственным) глубоко вдохнул. Запах пыли и моря стал якорем.
«Воды», — сказал он твёрже.
Рабыня кивнула и выскользнула из комнаты.
Он встал, шатаясь. Подошёл к большому глиняному сосуду с водой — пифосу. Заглянул внутрь. На тёмной поверхности дрожала рябь, а в ней — смуглое лицо юноши лет семнадцати. Высокий лоб, тёмные, почти чёрные густые волосы, собранные на затылке, тёмные, пронзительные глаза, в которых застыл не юношеский, а старый, измученный ужасом взгляд. Он провёл рукой по лицу. Щёки гладкие. Ни морщин, ни шрамов от осколка под Чечнёй.
Рука потянулась к груди. Под простой льняной туникой он нащупал гладкий металл. Тот самый медальон. Он был тёплым, почти горячим.
«Пришло твое время», — эхом прозвучало в памяти.
Что ж, — подумал он, и в этой мысли уже зазвучала сталь. — Если время пришло, то сидеть и реветь не пристало ни майору российской армии, ни сыну Гамилькара Барки.
В комнату вернулась рабыня с кубком. Он взял его, отпил. Вода была прохладной, с привкусом глины.
«Позови ко мне Магона и Гасдрубала», — приказал он, вспомнив имена младших братьев. Нужно было увидеть родные лица. Проверить ещё одну деталь реальности. И начать ориентироваться. «И скажи управляющему, чтобы приготовил мне коня. Мне нужно… на берег. Прочистить голову».
Пока рабыня уходила, он подошёл к узкому окну. За ним открывался вид на плоские крыши Карфагена, спускающиеся к синей глади залива. Шумел огромный, богатый, вонючий город. Город, которому суждено быть стёртым с лица земли. Родина, которой не будет.
Ганнибал сжал кулак так, что побелели костяшки. Видение будущего стояло перед ним, кровавое и неумолимое. Но теперь в этом будущем был он. Не просто Ганнибал Барка, фанатик, давший детскую клятву. А Ганнибал. Офицер. Спецназовец. Человек, знающий цену победам и поражениям, знающий силу разведки, логистики, пропаганды и тыла. Знающий слабые места Рима, которые проявятся не сейчас, а через десятилетия и даже века.
Он потрогал медальон. Папа, Андрей Андреевич, ты знал? Или только догадывался?
Снизу донёсся топот детских ног и весёлые крики. «Ганнибал! Ганнибал! Ты жив!»
Он обернулся к двери. Время сожалений кончилось. Начиналась разведка местности. Первый этап любой операции. И операция эта будет величайшей в истории. Или последней.
Он выпрямил спину. Взгляд в глазах, отражённых в полированной поверхности бронзового щита у стены, из потерянного снова стал цепким, оценивающим, командирским.
— Я жив, — тихо сказал он сам себе на русском. — Теперь-то мы им покажем, как воевать.
Глава 3
ВОЛЯ БОГОВ И ВОЛЯ ОТЦА
Корабль, резко пахнущий смолой, мокрой овечьей шерстью и медью, вошёл в военную гавань Карфагена на рассвете. Это был не тяжёлый, неповоротливый торговый керкур, а лёгкая и стремительная бирема с потрёпанными штормами парусами и потертым щитом, прикреплённым к борту под номером команды. Её появление не афишировалось. Гамилькар Барка не любил шумных встреч.
Ганнибал стоял на причале, втиснутый в толпу рабов, грузчиков и любопытных матросов. Он прибыл сюда еще затемно, узнав от своих новых, пока немногочисленных, но уже преданных «агентов» — сыновей управляющего и одного бывалого галльского наёмника, охранявшего виллу, — что «старый лев возвращается в логово, и у него плохой нрав». Система сбора информации, инстинктивно выстроенная офицерским умом, начинала работать.
Он увидел отца первым, ещё до того, как перекинули сходню. Гамилькар стоял на носу, опираясь на навершие меча. Невысокий, сухощавый, но казавшийся выкованным из бронзы. Его лицо, обветренное испанскими ветрами и солнцем, было непроницаемо, но Ганнибал-сын (а теперь в одном теле слились два взгляда) увидел в его позе, в резком жесте, которым он отмахнулся от подошедшего капитана, глухое, сдерживаемое бешенство. Ярость воина, которому в спину плюют торгаши.
Когда Гамилькар сошёл на берег, земля, казалось, подалась под его тяжестью, хотя он и не был тяжёл телом. Тяжела была его воля. Его свита — десяток испанских всадников в потёртых плащах и двое карфагенских офицеров с усталыми лицами — молча последовала за ним. Толпа расступилась безмолвно, с тем почтительным страхом, который вызывает не титул, а личная сила.
— Отец, — шагнул вперёд Ганнибал, блокируя ему путь не телом, а самим фактом своего появления здесь, в этом месте и в этот час.
Гамилькар остановился. Его тёмные глаза, похожие на глаза сына, но будто высеченные из обсидиана, безжалостно оглядели Ганнибала с головы до ног. Искали слабину, болезнь, следы столичной изнеженности. Не нашли. Взгляд задержался на глазах. Что-то в них было не так. Не юношеский пыл, а холодная, зрелая глубина. Гамилькар на мгновение смутился, но лишь на мгновение.
— Ганнибал. Кто сообщил? — Голос был низким, хрипловатым от морской соли и долгих команд.
— Слухи. И твои глаза, отец. В них написано, что ты приплыл не за деньгами, а за кровью.
Губы Гамилькара дрогнули в подобии улыбки. Кратко, без одобрения или неодобрения. Констатация.
— Умён. Или наблюдателен. Пойдём. Мне нужно в дом, а затем — в здание Совета Ста Четырёх. Эти старые шакалы, обжирающиеся на триклиниях, снова урезали поставки. Мои воины копают землю в Иберии не золотыми лопатами, а своими мечами, потому что железа не хватает! Им обещали жалование серебром — им везут бисер и стекло!
Он зашагал вперёд быстрой, энергичной походкой, не оглядываясь, зная, что сын поспешает рядом. Ганнибал едва поспевал, отмечая про себя детали: отец хромает едва заметно — старая рана; пальцы правой руки постоянно перебирают рукоять кинжала на поясе — нервы натянуты как тетива; он не спрашивает о доме, о братьях. Его мир сейчас — это война и предательство дома.
Дом встретил их тишиной. Управляющий, старый нумидиец с лицом, как изрезанный оврагами камень, молча принял плащ господина. Гамильбар прошел прямо в свой кабинет — просторную комнату с картами на папирусе, разложенными на большом столе из ливанского кедра, с оружием на стенах и без единого намёка на роскошь.
— Закрой дверь, — бросил он, наливая себе вина, разбавленного водой, из глиняного кувшина. Выпил залпом. — Садись.
Ганнибал сел на табурет напротив.
— Ты выглядишь… другим, — начал Гамилькар, пристально глядя на него. — Говорят, ты болел. Видели, как ты упал в святилище домашних богов.
— Это было… озарение, отец. Не болезнь.
— Озарение? — Гамилькар хмыкнул. — Боги говорят с нами кровью и огнём, а не обмороками. Ладно. Мне некогда. В Иберии дела. Тартесс вот-вот падёт, но горные племена ощетинились. Им нужно показать железо, а не торговые договоры. Совет, эти мудрецы в пурпуре, думают, что империю можно построить на шепоте и сребрениках. Они боятся, что моя армия станет сильнее их гвардии. И боятся Рима.
Он произнёс это слово — «Рим» — с таким ледяным презрением, что по спине Ганнибала пробежали мурашки. Не страх, а узнавание. Вот она, искра будущего пожара.