Сергей Свой – Демон и юноша. Пожиратель времени – 3 (страница 4)

Мир стирает тебя.

Виктор допил кофе, выбросил стаканчик в урну и пошел к метро. Ему нужно было найти деда. Единственного человека на этой планете, который все еще помнил, что Виктор Лебедев существует.

Дед жил на краю города, в районе, который официально именовался «поселок Победа», а в народе звался просто «конец света». Виктор ехал на электричке, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как городские пейзажи сменяются пригородными: серые коробки заводов, потом частный сектор с покосившимися заборами, потом заснеженные поля, перечеркнутые линиями электропередач. В вагоне было тепло и шумно — бабки с сумками, молодые матери с детьми, мужик в промасленной спецовке, уснувший у окна. Обычная жизнь текла вокруг него, не замечая. Он был стеклом. Он был воздухом. Он был пустотой, одетой в человеческую кожу.

Дом деда он нашел сразу — единственный двухэтажный бревенчатый особняк на улице, заросшей голыми кустами сирени. Калитка была не заперта. Виктор прошел по расчищенной, посыпанной пеплом дорожке, поднялся на скрипучее крыльцо и постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь — она открылась.

Внутри пахло тем же, что и всегда: холодом, сырым деревом и чем-то неуловимым, что Виктор про себя называл «запахом времени». Дед сидел в горнице, у печи, в старом плетеном кресле. Он не спал, не читал, не смотрел телевизор — просто сидел, глядя перед собой невидящим взглядом. Услышав шаги, он медленно повернул голову.

— Пришел, — констатировал дед. — Значит, работает.

— Работает, — Виктор опустился на табурет напротив. — Я здоров. И меня никто не помнит. Даже мама.

— Даже мама, — эхом отозвался дед. В его голосе не было ни торжества, ни сочувствия. Только знание. — Это цена, мальчик. Первая и самая легкая.

— Легкая? — Виктор сжал кулаки. — Она смотрела на меня как на чужого. Как на пустое место. Это легкая цена?

Дед поднял на него тяжелый взгляд. В его глазах — в этом Виктор поклялся бы — мелькнуло что-то похожее на зависть.

— Легкая, — повторил он. — Потому что это первый удар. Острый. Ты еще чувствуешь границу между «было» и «стало». Ты помнишь, как она смотрела на тебя до. И боль от потери этой связи острая, режущая. Она живая. Со временем граница сотрется. Ты перестанешь помнить, как было до. Останется только сейчас. Ты будешь смотреть на свою мать, и она будет для тебя просто женщиной в очереди за хлебом, просто прохожей. И вот тогда начнется настоящая боль. Потому что ты уже не сможешь ее измерить. Она станет тобой.

Виктор молчал, переваривая услышанное. В печи потрескивали дрова. За окном сгущались ранние февральские сумерки. Тени в комнате росли, удлинялись, сползали с потолка по стенам, и Виктору вдруг показалось, что они движутся не сами по себе, а подчиняясь какому-то чужому, нечеловеческому ритму.

— Договор, — сказал он наконец. — С кем его заключили? Кто этот… пожиратель?

— Не знаю, — дед пожал плечами. — Никто не знает. Мой дед говорил, что это был не человек. Не дьявол из церковных книг. Просто… Сущность. Ей нет имени, потому что она старше имен. Она есть. Всегда была. И всегда будет. Когда-то, очень давно, кто-то из наших умудрился договориться с ней. Купил у нее процветание рода в обмен на… периодическое питание.

— И ты служишь ей? — Виктор не скрывал презрения. — Ты добровольно поставляешь ей еду? Свою боль? Мою боль?

— Служу? — дед вдруг усмехнулся, и в его усмешке не было веселья. — Нет, мальчик. Я ее должник. Как и ты теперь. Как и все Лебедевы, которые попадают в эту мясорубку. У нас нет выбора. Только отсрочка. Только возможность подышать еще немного, прежде чем снова тонуть.

— А если я откажусь платить? Если я не буду… страдать? Если мне плевать, что мама меня не помнит?

Дед посмотрел на него долгим, испытывающим взглядом.

— Получится ли у тебя? — спросил он. — Сможешь ли ты не чувствовать? Не помнить? Не хотеть пробиться сквозь эту стену? Я пытался, мальчик. Девяносто лет пытался. И каждый раз, когда я думал, что мне все равно, что я мертв внутри, случалось что-то. Я видел свою жену, через пятьдесят лет после того, как она забыла меня. Она сидела на лавочке у дома престарелых, кормила голубей. И я заплакал. Впервые за полвека. И в ту же ночь мне приснился сон. Я стоял на краю огромной черной ямы, и оттуда тянуло холодом, и голос — без тембра, без интонации — сказал мне: «Спасибо. Твоя боль питает нас».

Виктор смотрел на деда и впервые видел не сурового старика, а сломленного человека. Под кожей, изрезанной морщинами, под жестким взглядом, под этим френчем защитного цвета пряталось нечто очень хрупкое, давно раздавленное и склеенное заново из осколков.

— Сколько? — спросил Виктор. — Сколько еще мы будем это терпеть? Пока род не прервется?

— Или пока кто-то не найдет способ разорвать договор, — дед поднялся с кресла, прошел к окну. Его тень легла на пол длинной, искаженной полосой. — Но цена разрыва… она может быть выше, чем цена исполнения.

— Что значит «выше»?

Дед обернулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Договор можно переписать. Сущность не догматична. Ей все равно, кто платит и как платит. Ей нужна эмоциональная энергия боли от разрыва связей. Если один должник перестает быть эффективным поставщиком… можно привлечь другого. Можно усилить поток. Можно… — он замолчал, и в его молчании Виктор уловил страх. Настоящий, животный страх, которого, казалось, этот человек уже не способен испытывать.

— Что можно? — настаивал Виктор.

— Можно переложить весь груз на одного, — тихо сказал дед. — Весь долг рода. Все невыплаканные слезы, все забытые лица, все моменты, когда ты тянешься к человеку, а он проходит мимо. Сконцентрировать это в одной душе. И тогда… тогда Сущность получит пищу на столетия вперед. И, возможно, отпустит остальных.

В комнате стало очень тихо. Даже дрова в печи перестали потрескивать. Виктор смотрел на деда, и до него медленно, мучительно медленно доходил смысл сказанного.

— Ты предлагаешь мне это? — спросил он. — Взять на себя твой долг? Стать единственным поставщиком?

Дед не ответил. Он просто стоял у окна, вросший в темноту, и молчал. Его молчание было громче любых слов.

Виктор ушел от деда в полной темноте, не дождавшись ни ответа, ни электрички. Он просто шел вдоль железнодорожных путей, глотая холодный воздух, и пытался понять, что только что произошло. Его исцеление, его новая жизнь — все это оказалось не концом, а началом. Он не сбежал от смерти. Он просто сменил тюрьму.

Город встретил его огнями. Миллионы огней горели в окнах, в витринах, в фарах автомобилей, и каждый огонь принадлежал кому-то, у кого было имя, прошлое, будущее. У Виктора не было ничего, кроме долга, который он только начал осознавать.

Он шел по заснеженному тротуару, и прохожие расступались перед ним, даже не глядя в его сторону. Он был прозрачным. Невидимым. Пустотой, принявшей человеческую форму.

У своего подъезда он остановился. В окне третьего этажа горел свет. Мама была дома. Она, наверное, пила чай, смотрела телевизор или просто сидела в кресле, глядя в одну точку. Раньше, когда он был болен, она всегда заходила к нему перед сном. Садилась на край кровати, гладила по голове, и молчала. Теперь ей не к кому было заходить.

Виктор вошел в подъезд, поднялся на свой этаж, достал ключи. Старый, знакомый ключ с поцарапанной бородкой легко вошел в замочную скважину. Щелчок. Дверь открылась. В прихожей горел свет, пахло жареной картошкой и чаем. Из кухни доносился негромкий голос телеведущего.

Виктор прошел на кухню. Мама сидела за столом, помешивая ложечкой чай. Она подняла голову, увидела его — и в ее взгляде снова не было узнавания. Только легкое удивление и вежливое недоумение.

— Ой, здравствуйте, — сказала она. — А вы… вы тот молодой человек, который сегодня днем приходил? Потеряли что-то?

Виктор смотрел на нее. Ему хотелось закричать, упасть перед ней на колени, схватить за руки и трясти, пока она не вспомнит. Но вместо этого он спокойно, даже буднично произнес:

— Нет, Анна Сергеевна. Я просто хотел спросить… вам помощь по дому не нужна? Могу прибить полку, починить кран. Я умею.

Мама улыбнулась — растерянно, но благодарно.

— Да что вы, не беспокойтесь. У меня все в порядке.

— Я не беспокоюсь, — сказал Виктор. — Я предлагаю.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. На мгновение ему показалось, что в глубине ее глаз что-то шевельнулось, какой-то отблеск, искра. Но тут же погасла.

— Ну, разве что… — она запнулась, неуверенно повела плечом. — В ванной смеситель капает. Водопроводчик обещал прийти, да все откладывает. Если вам не трудно…

— Не трудно, — Виктор уже снимал куртку.

Он возился со смесителем почти час. Руки помнили — когда-то, в другой жизни, отец учил его менять прокладки, подматывать фум-ленту, чувствовать резьбу. «Мужчина должен уметь все, — говорил отец. — Даже если ты станешь профессором или министром, руки должны быть золотыми». Теперь отец был мертв, а его руки — руки Виктора — чинили кран в доме женщины, которая родила его, но не помнила об этом.

Мама стояла рядом, подавала инструменты, комментировала. Она называла его «молодой человек» и «вы», и от этого вежливого, дистанционного обращения у Виктора каждый раз сжималось сердце. Но он не подавал вида. Он усвоил первый урок новой жизни: невидимка не имеет права на эмоции. Эмоции привлекают внимание. А внимание к невидимке — это всегда подозрение, страх, отторжение.