Сергей Свой – Демон и юноша. Пожиратель времени – 3 (страница 3)

Виктор встал с кровати. Мир не поплыл. Не качнулся. Не побелел перед глазами. Он просто стоял на двух ногах, и это не требовало никаких усилий. Он сделал шаг. Второй. Подошел к зеркалу, висевшему на внутренней стороне дверцы шкафа, и включил настольную лампу.

Из зеркала на него смотрел незнакомец.

Тот, прежний Виктор, которого он помнил по фотографии на озере Синее, был подростком — угловатым, чуть нескладным, с вечно взлохмаченными волосами и веснушками на носу, которые он ненавидел. Этот человек был старше. Лет двадцать, может, двадцать один. Лицо потеряло детскую округлость, черты стали резче, определеннее. Исчезла та прозрачная, болезненная тонкость, которую придавала ему болезнь. Челюсть — четкая линия, скулы обозначились жестко. Глаза — те же, темно-серые, но в них не было ни тени прежней загнанности. Они смотрели спокойно, холодно, оценивающе. Чужие глаза.

Виктор провел пальцами по подбородку — и удивился колючей щетине. Он никогда не брился. Болезнь съедала даже это — волосы на теле росли медленно, тонкие, почти незаметные. Теперь он чувствовал под пальцами жесткую, мужскую поросль.

Он отошел от зеркала, потом снова приблизился, пытаясь поймать свое отражение, привыкнуть к нему, узнать. Но каждый раз из зеркала на него смотрел чужой, уверенный в себе молодой человек с тяжелым, непроницаемым взглядом. Я ли это?

Он с трудом натянул вчерашние треники — они раньше болтались на бедрах. Толстовка с выцветшим принтом стала коротковата в рукавах, плечи давило. Он стоял посреди комнаты, в одежде, которая внезапно стала чужой, и пытался осознать масштаб перемены.

Я здоров. Я абсолютно, невероятно, физически здоров.

Радости не было. Был холодный, методичный шок. И тишина. Все та же гулкая, абсолютная тишина.

Он открыл дверь своей комнаты и вышел в коридор.

Квартира встретила его пустотой. Не просто отсутствием людей — отсутствием присутствия. Исчез тот неуловимый, согревающий фон, который создает живущий в доме человек: тепло дыхания, легкий шум движений, даже запах. Здесь пахло стерильно, как в хорошо убранной, но давно нежилой комнате.

— Бабушка? — позвал он. Голос сорвался, прозвучал хрипло, неуверенно.

Никто не ответил.

Он прошел на кухню. На столе стояла его эмалированная кружка с остывшим коричневым пойлом. Каша в тарелке затянулась пленкой. Бабушки не было. Ее вязание — вечный носок, который она тянула уже третий месяц, — лежало на подоконнике, спицы воткнуты в рыжую шерсть. Но не было ощущения, что хозяйка вышла на минутку. Было ощущение, что хозяйка ушла. Навсегда.

Виктор подошел к холодильнику. На дверце, под магнитиком с видом Суздаля, висело расписание маминых смен. Он смотрел на него сотни раз, знал наизусть: понедельник-среда — первая работа, аптека «Здоровье», с 8 до 16; четверг-пятница — подработка в кафе «Лаванда», с 17 до 23; суббота — уборка в офисе. Но сейчас буквы и цифры расплывались перед глазами, не складывались в слова. Смена. Работа. Аптека. Он вдруг осознал, что не может вспомнить мамино лицо. Не может отчетливо представить его, с фотографической точностью. Оно было где-то там, в памяти, но подернулось дымкой, как старый, выцветший снимок.

Дед говорил: «Мир стирает тебя». Но он не сказал, что вместе с тобой стирается и память о тех, кого ты потерял.

Виктор резко развернулся и чуть не упал, запнувшись о табурет. В коридоре что-то звякнуло. Он выскочил из кухни.

В прихожей стояла женщина. Лет пятидесяти, в пуховом платке поверх пальто, с хозяйственной сумкой в руке. Она смотрела на него спокойным, выжидающим взглядом. Без узнавания. Без тепла. Без того особого, единственного выражения, с которым мать смотрит на сына.

— Здравствуйте, — сказала женщина вежливо, чуть склонив голову. — А вы кто?

Виктор смотрел в ее лицо. Мама. Это была мама. Те же морщинки у глаз, тот же мягкий овал, те же руки с вздувшимися венами, которые столько раз гладили его по голове. И абсолютная, непроницаемая пустота во взгляде.

— Я… — голос предательски дрогнул. — Я Виктор.

— Виктор, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Очень приятно. А я Анна Сергеевна, хозяйка квартиры. Вы, наверное, к Аглае Петровне? Так ее нет, она уехала.

— Уехала? — эхом отозвался Виктор. Внутри все сжалось в тугой, холодный узел. — Куда?

— В Саратов, к сестре, — мама разулась, поставила сумку на пол. Говорила она спокойно, дружелюбно, но с той дистанционной вежливостью, с какой говорят с чужим человеком, случайно оказавшимся в твоем доме. — Давно собиралась. У нее там внуки, все дела. А вы, собственно, кто ей будете?

Кто ей будете. Мама спрашивает у сына, кем он приходится ее собственной матери.

— Я… внук, — выдавил Виктор. — Ее внук.

Мама — Анна Сергеевна — нахмурилась, но не подозрительно, а озадаченно.

— Внук? У Аглаи Петровны только один сын был, Игорь. Но он… — она запнулась, и на мгновение в ее лице мелькнула тень боли, быстрая и тут же подавленная. — Он несколько лет назад погиб. А детей у него не было. Так что вы ошиблись, молодой человек.

Детей у него не было.

Слова упали в ледяную пустоту внутри него, и от них не пошло кругов, не возникло эха. Просто упали и застыли. Виктор смотрел на мать — на ее вежливую, немного усталую улыбку, на то, как она поправляет платок, собираясь пройти в комнату, — и чувствовал, как реальность раскалывается на две непересекающиеся половины.

В одной половине он был. Здоровый, сильный, стоящий в прихожей собственного дома. В другой половине его не было. Никогда не было. Игорь Лебедев погиб бездетным.

— Извините, — пробормотал он. — Я, наверное, ошибся адресом.

— Ничего страшного, — мама кивнула и скрылась в гостиной. Даже не обернулась.

Виктор стоял посреди прихожей, глядя на закрытую дверь в комнату, где он вырос, и пытался дышать. Легкие работали безупречно — глубокий вдох, полный выдох. Организм функционировал с точностью дорогих швейцарских часов. Но внутри, там, где раньше жила тупая, влажная боль болезни, теперь разрасталась другая боль. Сухая, холодная, как лезвие скальпеля. Боль небытия.

Он вышел из квартиры, почти не чувствуя ног. Лестничная клетка встретила привычным запахом кошек и сырости, но эти запахи больше не были его запахами. Он спускался по ступенькам, и его шаги гулко отдавались в пустом подъезде. На площадке второго этажа он столкнулся с Катей.

Она почти не изменилась за те три года, что он не видел ее вблизи. Те же светлые волосы, собранные в небрежный пучок, те же большие серые глаза, тот же разрез губ, который он помнил еще с тех времен, когда они вместе лепили снеговиков во дворе. Она была в униформе — черные брюки, белая блуза, — спешила на работу. Виктор замер, вцепившись в перила.

Катя подняла голову, скользнула по нему равнодушным взглядом и уже собралась пройти мимо, как вдруг остановилась. В ее глазах мелькнуло что-то — не узнавание, нет. Скорее, легкое недоумение, как будто она пыталась вспомнить, где видела это лицо.

— Извините, — голос у нее был низкий, чуть хрипловатый. — Мы знакомы?

Мы знакомы. Мы строили крепости. Мы ели мороженое на лавочке у подъезда, и ты смеялась, потому что у меня все лицо было в шоколаде. Я носил твой портфель из школы, пока мы не поссорились в девятом классе из-за дурацкой шутки. Я думал о тебе, когда лежал ночами без сна, прислушиваясь к боли в костях. Ты была последним живым воспоминанием о мире, который у меня отняли.

— Нет, — сказал Виктор. Его голос прозвучал спокойно, даже равнодушно. — Не знакомы.

Катя кивнула, чуть улыбнулась — вежливой, ничего не значащей улыбкой незнакомцу — и пошла вниз, цокая каблучками по истертому линолеуму.

Виктор смотрел ей вслед, пока стук каблуков не затих внизу, и только потом позволил себе выдохнуть. В груди жгло. Ты этого хотел. Ты сам выбрал. Жить. Здоровым. Целым. Пустым.

Улица встретила его солнцем. Февральское солнце, низкое и белое, как матовый фонарь, заливало двор прозрачным, негреющим светом. Дети возились в сугробах. Мамаши с колясками обсуждали свои бесконечные дела. Пахло выхлопными газами, свежим снегом и шаурмой из ларька у метро. Обычный день обычного города. Виктор стоял посреди всего этого и чувствовал себя инопланетянином, высадившимся на чужую планету, где все говорили на языке, которого он не понимал.

Он подошел к ларьку и, нащупав в кармане купюру, купил кофе. Просто так, чтобы занять руки, почувствовать себя обычным. Продавщица — полная женщина с крашеными рыжими волосами — взяла деньги и равнодушно протянула стаканчик. Ее взгляд даже не задержался на его лице. Никто. Пустое место.

Кофе обжег пальцы, но Виктор не отдернул руку. Боль была приятной — настоящей, физической, не метафизической. Он сделал глоток. Горько. Вкус есть. Он еще чувствует вкус. Значит, он еще жив. Значит, он еще здесь.

А где «здесь»?

Телефон в кармане завибрировал. Виктор вытащил аппарат, посмотрел на экран. Сим-карта работала, оператор определялся, но список контактов был пуст. Абсолютно, девственно пуст. Ни «мама», ни «бабушка», ни школьные друзья, которых у него было немного, но все же. Исчезли все. Даже номер Кати, который он хранил три года, ни разу не набрав, стерся без следа.

Он открыл галерею. Фотографии были. Сотни снимков — пейзажи, мемы, скриншоты каких-то статей. Но все фотографии, где был он сам, исчезли. Не удалились — их будто никогда и не существовало. Селфи на фоне елки в прошлом году? Нет. Снимок с днем рождения, где он задувает свечи на торте? Нет. Даже та фотография на озере Синее — он, папа, мама — исчезла, растворилась в цифровом небытии. Осталась только рамка. Только воспоминание о воспоминании.