Сергей Свой – Демон и юноша. Пожиратель времени – 3 (страница 5)

— Готово, — сказал он, закрутив последнюю гайку и вытерев руки ветошью. — Больше капать не будет.

— Спасибо вам огромное, — мама улыбнулась той особой, теплой улыбкой, которой одаривают отзывчивых незнакомцев. — Сколько я вам должна?

— Нисколько, — Виктор покачал головой. — Это бесплатно.

— Ну так не пойдет. Давайте хоть чаю выпьем. Я пирог вчера испекла.

Он согласился. Сел за тот же стол, за которым ел кашу утром, когда еще был ее сыном. Мама налила ему чай в ту же самую эмалированную кружку. Отпил. Чай был сладкий, с бергамотом. Она всегда добавляла бергамот, когда у нее было хорошее настроение.

— Вкусно, — сказал он.

— А вы вообще кто, молодой человек? — спросила мама, прихлебывая из своей чашки. — Раньше я вас в нашем доме не видела.

Виктор замер с кружкой в руке. Вот оно. Вопрос, на который у него нет ответа. Он не может сказать «я ваш сын». Она не поверит, испугается, выгонит. Он не может сказать «я ваш сосед». Она знает всех соседей в лицо. Он не может сказать «я случайный прохожий». Слишком навязчиво для случайного прохожего.

— Я друг вашего сына, — сказал он. Слова вырвались сами, прежде чем он успел их остановить.

Мама вздрогнула. Ее лицо на мгновение исказилось — боль, старая, притерпевшаяся, но все еще живая.

— У меня не было сына, — тихо сказала она. — Был, но… давно. Он умер.

— Я знаю, — кивнул Виктор. — Я был с ним знаком. Мы вместе учились. Я обещал… обещал навещать вас. Помогать, если понадобится.

Она смотрела на него долго, очень долго. Ее глаза наполнились слезами, но она сдержалась, не позволила им пролиться.

— Игорь… он был хорошим мальчиком? — спросила она шепотом. — Я иногда забываю. Время стирает лица. Я помню, что любила его, но как он выглядел… нет. Только на фотографиях. Но фотографии — это не живой человек.

Виктор сглотнул ком в горле.

— Он был лучшим, — сказал он. — Самым лучшим. Вы бы гордились им.

— Я горжусь, — мама улыбнулась сквозь слезы. — Спасибо вам. За то, что помните.

Виктор допил чай, поблагодарил и ушел. В прихожей, надевая куртку, он заметил на вешалке свою старую шапку — синюю вязаную, с помпоном, которую бабушка связала ему два года назад. Шапка висела на крючке, ждала своего хозяина, который больше никогда не придет.

Он вышел на лестницу и долго стоял, прислонившись спиной к холодной стене, пока не унялась дрожь в руках.

Ночь он провел в хостеле на окраине. Дешевый номер на четверых, пахнущий чужим потом и дешевым освежителем. Соседи — гастарбайтеры из Средней Азии — уважительно уступили ему нижнюю койку и быстро заснули, утомленные тяжелым рабочим днем. Виктор лежал на скрипучем матрасе, смотрел в темный потолок и думал.

Я здоров. Я могу работать. Могу зарабатывать деньги. Могу снять квартиру, купить одежду, начать новую жизнь. Я свободен. Никаких обязательств, никакой привязанности. Я могу уехать в другой город, другую страну, и никто не спросит, куда я делся. Никто не заметит моего отсутствия.

Но тогда зачем мне все это? Зачем здоровье, если некому о нем рассказать? Зачем сила, если не для кого ее применять?

Он заснул под утро и видел странный сон. Ему снилось, что он стоит на берегу озера Синее. Вода была черная, неподвижная, как застывшая смола. На том берегу стояли люди — мама, бабушка, Катя, отец. Они смотрели на него и улыбались, но не звали к себе, не махали руками. Просто стояли и смотрели, как на картину в музее. Виктор пытался крикнуть, но голос тонул в вязкой тишине. Он пытался войти в воду, чтобы переплыть, но вода отступала от него, как живая, не давая приблизиться.

— Ты теперь по ту сторону, — сказал кто-то рядом. Виктор обернулся и увидел деда. Тот стоял по колено в черной воде и смотрел на тот берег с тоской, которую невозможно выразить словами. — Мы оба по ту сторону. И чем дольше мы здесь, тем дальше они уходят.

Виктор проснулся в холодном поту. За окном серело утро. Гастарбайтеры уже ушли на работу. В хостеле было тихо, только где-то в коридоре надрывался пылесос.

Он достал телефон. Пустой список контактов. Пустая галерея. И одно-единственное, вчерашнее фото, которое он сделал в доме деда. На снимке — старый френч, висящий на спинке стула. Дед не хотел фотографироваться. «Не люблю оставлять следы», — сказал он.

Виктор посмотрел на фото и вдруг заметил то, чего не заметил вчера. На заднем плане, в темном углу комнаты, стояло кресло. В кресле сидел человек — не дед, кто-то другой, моложе. Лицо было в тени, но контуры фигуры показались Виктору смутно знакомыми. Он увеличил снимок. Человек в кресле сидел прямо, положив руки на подлокотники, и смотрел прямо в объектив. И улыбался.

Отец.

Виктор уставился на экран, не веря своим глазам. Отец. Игорь Лебедев. Тот, кого считали погибшим. Тот, кого мать похоронила в закрытом гробу — «сильные повреждения, нельзя смотреть». Тот, кто не выдержал тяжести и сбежал от долга.

Отец был жив. Все это время, все эти годы он был жив. И он был у деда.

Виктор вскочил с кровати, лихорадочно натягивая одежду. Руки дрожали так сильно, что он дважды промахнулся мимо рукавов куртки. Жив. Жив. Жив.

Через сорок минут он уже колотил в калитку дедова дома.

Дед открыл не сразу. Стоял на пороге, глядя на внука с тем же непроницаемым, усталым выражением.

— Рано, — сказал он. — Я не ждал тебя сегодня.

— Кто был в комнате вчера? — выпалил Виктор, не здороваясь. — Когда я уходил? Кто сидел в кресле?

Дед помолчал. Его лицо не дрогнуло, но что-то в его глазах изменилось — усталость стала глубже, чернее.

— Заходи, — сказал он и отступил в сени.

В горнице было так же темно, как вчера. Дрова в печи едва тлели. Дед опустился в свое кресло у окна, жестом указал Виктору на табурет.

— Ты видел его, — не спросил, констатировал дед.

— Это был отец? Он жив? Где он?

— Был, — дед сделал ударение на первом слове. — Сегодня ночью ушел. Не знаю куда. Он никогда не говорит, куда идет.

— Значит, он жив, — Виктор почти кричал. — Все эти годы он жив! Почему ты молчал? Почему не сказал маме? Она думает, что он мертв, она похоронила его!

— Потому что для нее он действительно мертв, — оборвал его дед. Голос его стал жестким, как лезвие. — Игорь выбрал ту же дорогу, что и мы с тобой. Почти сорок лет назад. Он заболел? Нет. У него была возможность прожить обычную жизнь, жениться, родить сына, состариться и умереть в своей постели. Но он не захотел платить по счетам. Не захотел смотреть, как его мать забывает его. Не захотел чувствовать ту боль, которую чувствую я. И он нашел другой путь. Он выбрал бегство.

— Бегство?

— Он заключил новый договор, — дед говорил медленно, с усилием, выталкивая слова из себя, как занозы. — Не с Сущностью. С кем-то другим. С кем-то, кто обещал ему… забвение без боли. Он просто исчез. Для всех. Для жены, для матери, для тебя. Иногда он приходит сюда. Сидит, молчит, смотрит в огонь. Он уже не человек, Виктор. Он пустая оболочка. Он не чувствует ничего. И он завидует нам. Потому что даже боль — это доказательство того, что ты жив.

Виктор сидел, вцепившись в край табурета, и пытался переварить услышанное. Отец не умер. Отец сбежал. Не от болезни сына — от собственной боли, от страха перед договором, от ответственности за род. И теперь он бродит где-то, призрак среди живых, и даже не пытается вернуться.

— Я найду его, — сказал Виктор. — Я должен с ним поговорить.

— Зачем? — дед покачал головой. — Он не даст тебе ответов. У него нет ответов. Он просто ждет.

— Чего?

— Конца. Своего договора. Своего бессмысленного существования. Но конец не приходит. Потому что он сам выбрал эту дорогу, и теперь не может с нее свернуть.

Виктор вышел от деда в совершенном смятении. Слишком много информации, слишком много правды, слишком много боли. Мир, который еще вчера казался просто пустым, сегодня стал еще и полным лжи. Отец, которого он оплакивал, по которому мать носила траур, оказался трусом, сбежавшим от реальности.

Но имею ли я право его осуждать? — спросил он себя. — Я сам только что заключил точно такую же сделку. Я тоже сбежал от смерти. Чем я лучше?

Он шел по замерзшей дороге, не разбирая пути, и вдруг понял, что пришел к городскому кладбищу. Ограда, заснеженные аллеи, черные ленты траурных венков на свежих могилах. Он никогда не был на могиле отца — мать не брала его, говорила, что рано, что он слишком слаб. Теперь он знал, что могила пуста. Что под этим холмиком земли нет ни гроба, ни останков. Только память, которую мать носила в себе четыре года.

Он нашел участок по указателю, прошел по расчищенной дорожке. Гранитная плита, простая, без излишеств. Фотография. Отец, молодой, смеющийся, в военной форме — армейское фото, которое мать хранила под стеклом в серванте. Даты рождения и смерти. И надпись: «Помним. Любим. Скорбим».

Виктор стоял перед пустой могилой и чувствовал, как внутри него поднимается огромная, черная волна. Не гнева. Не обиды. Не боли. Чего-то другого, чему он не мог подобрать названия. Может быть, это было прощание. Прощание с иллюзией отца, который был для него героем. Прощание с детством, которое закончилось не вчера, не в тот момент, когда он произнес слова договора, а сейчас, здесь, у этого гранитного камня.

— Прощай, папа, — сказал он вслух. — Где бы ты ни был.

Ветер подхватил его слова и унес в белое, безмолвное небо.