Сергей Свой – Демон и кардиолог. Пожиратель времени 1 (страница 3)

— Пап! — вдруг закричала она, заметив его. Её лицо просияло таким чистым, безудержным счастьем, что у Гленна перехватило дыхание. Она бросилась к нему, игнорируя окружающих.

— Папа, ты пришёл! Мама говорила, что у тебя важная операция…

— Никакая операция не важнее моего ёжика, — хрипло сказал Гленн, опускаясь на одно колено и обнимая её вместе с медведем. Он прижал её к себе, вдыхая запах детского шампуня и крахмала от нового костюма. Он плакал. Он не мог остановиться. — Прости меня, солнышко. Прости за всё.

— Что ты, пап? — удивилась она, вытирая его щёку своей маленькой ладошкой. — Ты же здесь.

Лидия подошла к ним. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Улыбка была немного недоуменной, но счастливой.

— Гленн… я не ожидала. Как операция?

— Передал коллеге, — коротко сказал он, поднимаясь. Он взял жену за руку, сжал её пальцы. — Всё в порядке.

Утренник прошёл как в сказке. Ира выступила прекрасно. Гленн аплодировал до боли в ладонях. Он ловил каждый её взгляд, каждую улыбку. Он был полон. Полон так, как не был никогда.

После утренника они пошли в кафе-мороженое. Ира не отпускала медведя ни на секунду. Лидия смотрела на Гленна задумчиво, но с теплотой.

— Ты… какой-то другой сегодня, — сказала она тихо, пока Ира выбирала шарики мороженого.

— Просто понял, что был идиотом, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — И больше не буду.

Вечером, уложив Иру спать (медведь занял почётное место на кресле рядом с кроватью), Гленн стоял в ванной, глядя на своё отражение. День был совершенен. Он совершил то, что должен был совершить тридцать пять лет назад. Он исправил ошибку.

Его взгляд упал на шрам. Бледный, в форме отпечатка пальцев. Он дотронулся до него снова. Холодный. Он улыбнулся. Небольшая плата. Ничего, что не мог бы вынести хирург.

Он принял душ, лёг в кровать рядом со спящей Лидией, обнял её и почти мгновенно провалился в глубокий, безмятежный сон.

А ночью ему приснился сон.

Он стоял в абсолютной темноте. И слышал стук. Не громкий. Тихий, мерный, настойчивый. Тук-тук. Тук-тук. Это было похоже на биение сердца, но не его. Ритм был чуть медленнее, глубже, как будто звук шёл из-под толстого слоя земли или воды. И этот стук шёл из его собственной груди. Из-под шрама.

Во сне он посмотрел вниз. На его груди, прямо поверх шрама, проступила лёгкая, ритмичная пульсация. Как будто под кожей билось второе, маленькое, холодное сердце.

Гленн проснулся от собственного всхлипа. Было темно. Лидия мирно спала рядом. Стук прекратился. Но ощущение тяжести в груди, едва уловимое, осталось. И было чувство, что холод от шрама распространился чуть дальше, на ребро.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал тишину. В ней не было ответа. Только память о странном ритме, который теперь, казалось, отзывался где-то глубоко внутри, в такт его собственному, живому, горячему сердцу.

Первый день второй жизни закончился. Тихое, холодное эхо сделки начинало свой отсчёт.

Глава 2

Холодный груз

Следующие несколько дней были для Гленна похожи на хождение по тонкому, прозрачному льду, под которым плескалась вода его прошлой жизни. Он видел обе реальности одновременно: яркую, насыщенную новую и блеклую, унылую старую, как два наложенных друг на друга слайда.

Он вернулся в больницу на следующий день после утренника. Коллеги встретили его сдержанными улыбками и вопросами в глазах. Борис Михайлович, опытный, но вечно недовольный хирург, провёл операцию с чиновником безупречно. Гленна это не удивило — он знал, что так и будет. Он сам когда-то, в той жизни, провёл её так же.

— Ну что, Гленн Павлович, отдохнули? — спросил Борис Михайлович, снимая шапочку в ординаторской. В его голосе сквозила лёгкая ирония. — Семейные обстоятельства, говоришь? Никогда за тобой такого не водилось.

— Бывает, — коротко ответил Гленн, открывая свой шкафчик. Он поймал на себе взгляды других врачей. Для них он был эталоном — безэмоциональным, сконцентрированным, идеально предсказуемым механизмом. Его внезапный сбой нарушил порядок вещей. Это их насторожило.

В тот день у него была плановая операция — аортокоронарное шунтирование. Пациент, мужчина лет пятидесяти, водитель автобуса, с тяжёлой стенокардией. Старый Гленн провёл бы эту операцию быстро, чисто, с холодной эффективностью. Он думал бы о технике, о рисках, о прогнозе. Новый Гленн, стоя над распахнутой грудной клеткой, глядя на больное, уставшее сердце, увидел в нём не просто орган, а целую жизнь. Он увидел человека, который, возможно, тоже пропускал утренники своих детей, торопясь на утренний рейс. Он увидел груз лет и стресса, отложившийся в виде холестериновых бляшек.

И в самый момент, когда он с необычайной, почти болезненной остротой осознал хрупкость этой жизни, которую держал в своих руках, он почувствовал это.

Холод в груди. Не просто воспоминание о шраме. Физическое ощущение. Будто за грудной костью, рядом с его собственным сердцем, лежал кусочек льда. И этот лёд слегка, едва заметно, подернулся. Как будто что-то внутри него пошевелилось во сне.

Рука Гленна не дрогнула. Десятилетия опыта взяли своё. Но внутри него всё сжалось. Он быстро завершил манипуляцию, передал инструменты ассистенту.

— Всё в порядке, Гленн Павлович? — тихо спросила операционная сестра Анна, его неизменная правая рука на протяжении многих лет. Она первая замечала малейшие изменения в его состоянии.

— Всё нормально, — буркнул он. — Продолжаем.

Операция закончилась успешно. Но чувство холода и странной, тяжёлой пульсации не уходило ещё пару часов. Только к вечеру, когда он вышел на свежий воздух и сделал несколько глубоких вдохов, оно притупилось, вернувшись к фоновому ощущению лёгкого инородного тела.

«Каждый раз, когда вы совершите истинный акт милосердия… дефект будет реагировать», — вспомнил он слова Консультанта.

Но это же была его работа! Спасение жизней. Разве это не акт милосердия? Похоже, демон имел в виду что-то другое. Что-то личное. Непрофессиональное. То, что выходило за рамки его обязанностей.

Вечером он пришёл домой, где его ждали Лидия и Ира. Дом пах пирогом. Лидия что-то напевала на кухне. Это было так непохоже на тихую, почти институтскую стерильность его коттеджа в будущем. Здесь была жизнь. Шумная, пахнущая, настоящая.

Он обнял жену сзади, пока она месила тесто. Она вздрогнула от неожиданности, потом рассмеялась.

— Гленн! Что это на тебя сегодня нашло?

— Просто соскучился, — сказал он, и это была правда. Он тосковал по этому запаху, по этому теплу тридцать пять лет.

Он играл с Ирой, помогал ей с уроками (первый класс, палочки и крючочки), читал ей на ночь сказку. И каждый раз, когда он смотрел на неё, на её доверчивые глаза, в груди слабо и нежно ныло — но это была хорошая боль. Боль осознания того, что он имеет шанс. А холодный шрам молчал.

Ночью сон повторился. Тёмная пустота. Ритмичный, чуждый стук из глубины груди. На этот раз он был немного громче. И во сне Гленн понял, что это не просто стук. Это был зов. Немой, лишённый смысла, но настойчивый, как радиомаяк.

Он проснулся в холодном поту. Рука автоматически потянулась к груди. Шрам был холодным, как всегда. Но под пальцами он почувствовал не просто рубец. Ему показалось, что ткань под ним слегка вибрирует, как натянутая мембрана, по которой только что ударили.

Лидия перевернулась на другой бок, пробормотала что-то во сне.

Гленн осторожно встал и прошёл в ванную. Включил свет. При ярком освещении шрам выглядел ещё более чуждым. Перламутрово-бледный, он словно не отражал свет, а поглощал его. Гленн приложил к нему палец, потом ладонь. Холод шрама был абсолютным, не связанным с температурой тела. Как будто под кожей была не плоть, а кусочек мрамора, вынутого из вечной мерзлоты.

— Что же ты такое? — прошептал он.

Ответа не последовало.

На следующий день, по дороге в больницу, он стал свидетелем мелкой, но отвратительной сцены. Молодой парень в кожаном пиджаке грубо оттолкнул пожилую женщину с сумкой-тележкой, чтобы пройти первым в двери магазина. Женщина едва удержалась на ногах, сумка опрокинулась, и по тротуару рассыпались банки с консервами.

Старый Гленн прошёл бы мимо. У него были дела. Он ненавидел беспорядок и человеческую глупость. Но новый Гленн, в котором клокотала нерастраченная нежность к своей семье и острое чувство вины перед всеми, кого он игнорировал, остановился как вкопанный.

— Эй, ты! — его голос, привыкший командовать в операционной, прозвучал резко и властно. — Подними и извинись.

Парень обернулся, оценивающе оглядел Гленна. Увидел строгое, интеллигентное лицо, хорошее пальто. Презрительно фыркнул.

— Иди лечи кого-нибудь, доктор. Не твоё дело.

И повернулся, чтобы уйти.

Что-то в Гленне щёлкнуло. Не гнев. Чистое, яростное неприятие несправедливости. Он двумя шагами нагнал парня, схватил его за плечо и развернул к себе. Сила в его молодых руках была неожиданной даже для него самого.

— Извинись перед женщиной. Сейчас же.

В глазах парня мелькнула неуверенность. Окружающие начали останавливаться, смотреть.

— Ладно, ладно, — буркнул он, вырываясь. — Бабка, извини.

Он бросил это через плечо и быстро скрылся в толпе.

Гленн подошёл к старушке, которая, дрожащими руками, пыталась собрать банки.

— Позвольте мне.

Он опустился на корточки и стал аккуратно складывать покупки обратно в сумку. Женщина смотрела на него полными слёз благодарности глазами.