Сергей Свой – Демон и кардиолог. Пожиратель времени 1 (страница 4)

— Спасибо тебе, сынок… Такие молодцы редкость нынче… Спасибо…

Он помог ей донести сумку до скамейки, убедился, что с ней всё в порядке, и только тогда пошёл дальше. В груди у него горело от странного, почти юношеского чувства праведности. Он сделал правильно. Маленькое, ничтожное в масштабах мира дело, но правильное.

И тогда холод в груди вспыхнул с новой силой.

Его чуть не согнуло пополам. Это было не больно. Это было похоже на то, как если бы внутри него раскрылся крошечный парашют изо льда, наполняя грудную клетку леденящим тяжестью. Он прислонился к стене дома, хватая ртом воздух. Холод был таким интенсивным, что ему показалось, будто изо рта вот-вот пойдёт пар. Сердце забилось в панике, пытаясь согреться. И сквозь его собственный частый ритм он услышал.

Тук… … … тук.

Медленный. Глухой. Чёткий. Всего два удара, с огромной паузой между ними. Идущие не из ушей, а прямо из костей, из центра тяжести его тела.

Это длилось несколько секунд. Потом холод отступил, сжавшись обратно в привычную холодную точку. Но тяжесть осталась. Теперь она была ощутимее. Как будто в его грудную полость подложили небольшой свинцовый диск.

Гленн стоял, опираясь о стену, и с ужасом осознавал правоту Консультанта. Это не было метафорой. В нём что-то было. И оно реагировало. Не на профессиональный долг. А на личный, бескорыстный, выходящий за рамки обязанностей порыв.

«Орган за орган», — пронеслось в голове. Он отдал своё безразличие, свою холодную эффективность. А ему вживили… что? Совесть в физическом воплощении? Кардиограф, следящий за ростом человечности? Звучало как безумие. Но холод в груди был реален.

Остаток дня он провёл в состоянии отрешённости. Коллеги заметили его бледность и рассеянность.

— Гленн, ты точно в порядке? — спросил его за чаем Борис Михайлович. — На тебе лица нет. Может, тот твой «семейный» день чего серьёзного вскрыл?

— Всё в порядке, — автоматически ответил Гленн. — Просто не выспался.

Он не мог никому рассказать. Это было бы чистым безумием.

Вечером, дома, он попытался вести себя как обычно, но Лидия была не дура.

— Гленн, что-то случилось в больнице? — спросила она, когда Ира ушла в свою комнату рисовать.

— Нет, почему?

— Ты весь вечер как будто не здесь. И днём, когда звонил, голос был странный.

Он посмотрел на неё. На её живое, озабоченное лицо. На морщинки у глаз, которые в его прошлом были глубокими бороздами горя и одиночества. Он не мог обременять её этим. Не сейчас. Не когда у них только-только началось что-то новое, хрупкое и прекрасное.

— Просто устал, Лида. Одна сложная операция. Всё хорошо.

Он обнял её, прижался лицом к её волосам. Она пахла домом. Настоящим домом. Он готов был терпеть холод, тяжесть и ночные стуки, лишь бы это оставалось с ним.

Ночью стук повторился снова. Теперь он был не просто ритмичным. В нём появилась… сложность. Это был не просто «тук-тук». Это было «тук-пауза-тук-тук… пауза… тук». Как будто что-то пыталось выстучать простейший код. Морзе. Но Гленн не знал морзе.

Он встал и сел на кровати, положив ладонь на грудь. Через кожу он чувствовал лёгкую, но отчётливую вибрацию. Холодный шрам пульсировал в такт этому чуждому ритму.

— Замолчи, — прошептал он сквозь зубы. — Замолчи.

Стук продолжился ещё минуту, потом затих. Но ощущение присутствия, тяжёлого, холодного, инородного, осталось. Оно теперь было с ним постоянно.

На следующее утро, пока Лидия собирала Иру в школу, Гленн зашёл в ванную и долго смотрел на себя в зеркало. Он выглядел прекрасно. Молодо, здорово. Но его глаза… в них появилась тень. Не усталость, а настороженность. Ожидание. Он изучал свой торс, искал изменения. Кроме шрама, вроде бы ничего. Но он чувствовал разницу. Его грудная клетка казалась чуть более… наполненной. Как будто органы внутри сместились, уступая место новому соседу.

Он решил проверить. В больнице, между операциями, он зашёл в рентген-кабинет. Там работала Валентина Семёновна, пожилая, въедливая рентгенолог, которая знала его со времён интернатуры.

— Гленн Павлович? Какими судьбами? — удивилась она.

— Беспокоит небольшой дискомфорт в груди, Валентина Семёновна, — сказал он максимально профессиональным тоном. — Старые последствия травмы, думаю. Можно быстро снимок сделать? Без оформления, для себя.

Она посмотрела на него с пониманием. Врачи часто сами себя диагностировали, это было в порядке вещей.

— Конечно, проходите.

Он разулся, снял верх и встал за экран. Процедура заняла несколько минут.

— Подождите в кабинете, проявлю, — сказала Валентина Семёновна.

Гленн ждал, сидя на стуле и слушая, как бьётся его сердце. И пытаясь различить в его ритме что-то ещё.

Через десять минут рентгенолог вернулась. На её лице было странное выражение — смесь недоумения и профессионального интереса.

— Ну, Гленн Павлович, — сказала она, подходя к негатоскопу и зажигая его. — С травмой тут всё в порядке. Ребра целы, лёгкие чистые, сердце… сердце в норме.

Она прикрепила большую чёрную плёнку. Гленн встал и подошёл.

И увидел.

Его собственное сердце, знакомое очертание, немного смещённое влево, как и положено. Лёгкие, рёбра. Всё как всегда. Но.

Над верхней границей сердца, почти под самой грудиной, там, где в норме находится просто средостение, жировая ткань, он увидел… тень. Нечёткую, размытую, но явно отличную от окружающих структур. Она была неправильной формы, примерно с половину его собственного кулака. И на снимке она казалась… плотнее. Более тёмной. Как будто в его грудной клетке лежал небольшой, плотный, холодный камень.

— Вот это, — ткнула Валентина Семёновна пальцем в тень. — Это что такое, Гленн Павлович? Новообразование? Опухоль? Но контуры не характерные… И локализация странная. Вы ничего не чувствуете?

Гленн смотрел на снимок, и его мир сузился до этой серой, бесформенной тени. Орган за орган. Так вот что ему «добавили». Не метафору. Физический объект.

— Старая гематома, наверное, — сказал он своим самым спокойным, врачебным голосом. — После того падения, помните, на льду года три назад. Организовалась, кальцинировалась. Ничего страшного.

— Гематома? — скептически протянула рентгенолог. — Такой плотности? И в таком месте? Может, сделать КТ? У нас новый аппарат как раз…

— Нет-нет, спасибо, Валентина Семёновна, — поспешно сказал Гленн, снимая снимок с экрана. — Я и так всё понял. Не беспокоит практически. Просто хотел убедиться. Вы не против, если я заберу снимок?

— Да забирайте, конечно, — она всё ещё смотрела на него с подозрением. — Но если что-то заболит — сразу ко мне. Или к онкологам.

— Обязательно, — улыбнулся он, надевая рубашку.

Выйдя из кабинета, он свернул в пустую лестничную клетку и прислонился к холодной стене. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Он развернул снимок и снова уставился на тень. Это было реально. В нём, в самом буквальном смысле, было что-то лишнее.

Внезапно, как будто в ответ на его панику, холод в груди снова ожил. Не вспышкой, а медленной, ползучей волной. И в ушах, не в ушах даже, а прямо в костях черепа, прозвучал не голос, а ощущение:

«Не бойся. Это только начало.»

Оно было беззвучным, но смысл проник в его сознание с кристальной ясностью, как инъекция чистого холода прямо в мозг.

Гленн выронил снимок. Плёнка мягко шлёпнулась на бетонный пол. Он стоял, тяжело дыша, глаза расширены от ужаса.

Это не было просто физическим объектом. Оно было сознательным. И оно было связано с ним. И оно росло.

Он поднял снимок дрожащими руками, сунул его в папку и почти побежал по коридору. Ему нужно было на воздух. Нужно было думать.

Вечером он не пошёл прямо домой. Он пошёл в парк, сел на скамейку у замёрзшего пруда и смотрел на сумерки. В голове крутился один и тот же вопрос: что теперь?

Он мог остановиться. Перестать делать эти «акты милосердия». Вернуться к старой модели поведения: работа, дом, минимум эмоций, максимум эффективности. Возможно, тогда «это» внутри него уснёт навсегда. Но это означало бы предать самого себя, предать тот шанс, что ему дали. Предать Лидию и Иру снова, пусть и по-другому.

Или он мог продолжать. Стать тем человеком, которым всегда хотел быть — внимательным мужем, заботливым отцом, хорошим, по-настоящему хорошим человеком. Но цена… цена была в том, чтобы кормить это чужеродное существо внутри себя. Растить его. И кто знает, к чему это приведёт?

Он сидел, пока не стемнело окончательно и не зажглись фонари. Холодный ветерок гулял по аллеям, но холод в его груди был глубже и неотвратимее. Он чувствовал себя сосудом. И в этом сосуде, рядом с вином его новой жизни, плескался чужой, тёмный, ледяной осадок.

Когда он, наконец, пошёл домой, он принял решение. Он не откажется от своего шанса. Он будет жить. Полноценно. А с «этим»… с этим он разберётся. Он хирург. Если что-то в теле лишнее и угрожает жизни — это удаляют. Когда-нибудь он найдёт способ удалить и это. Демон ничего не сказал о невозможности обратного действия.

Эта мысль придала ему сил. Он вошёл в дом, где пахло ужином, и услышал смех из гостиной. Лидия и Ира смотрели какой-то мультфильм.

— Папа! — закричала Ира. — Иди к нам! Тут такой смешной медведь!

Он улыбнулся, снял пальто и прошёл в комнату. Он обнял их обеих, прижавшись к тёплому комку семьи на диване. И в этот момент, в момент чистого, безусловного счастья, холод в груди отозвался. Не вспышкой. А тихим, глубоким, почти вибрационным удовлетворением. Как будто то, что внутри, тоже… наслаждалось этим теплом.