Сергей Свой – Демон и кардиолог. Пожиратель времени 1 (страница 2)

— Я… я не жалею о своей работе, — хрипло сказал Гленн, но даже ему самому его слова показались фальшивыми.

— Не о работе, — поправил Консультант. Его голос стал мягче, почти терапевтичным. — Вы жалеете о выборе. Работа была лишь полем, где этот выбор проявлялся. Вы выбрали долг перед чужими сердцами, пренебрегая теми, что бились рядом с вами. И теперь ваше собственное сердце подаёт вам сигналы. Оно устало. Оно хочет покоя. Но разум — нет. Разум кричит: «Стоило ли?». И ответ, Гленн Павлович, вас убивает. Медленно, но верно.

Гленн молчал. Слова незнакомца, как скальпель, вскрывали гнойник, который он годами старался не трогать.

— Я предлагаю исправить ошибку, — продолжал Консультант. — Не магией. Не фокусом. А предоставив вам инструмент. Возможность вернуться в ключевую точку и переиграть партию.

— В ключевую точку? — прошептал Гленн.

— 17 октября 1987 года. День школьного утренника вашей дочери. День, когда вы сделали выбор, определивший траекторию всего последующего. Вы вернётесь в своё тело тридцатидвухлетнего Гленна Сиверского, на пике сил, на рассвете карьеры. Вы проснётесь утром того дня, зная всё, что знаете сейчас. И вы сможете поступить иначе.

Гленн почувствовал, как по его щекам, морщинистым и сухим, скатываются две горячие слезы. Он даже не заметил, как начал плакать. Образ Ирины в костюме ёжика, с обиженными, покрасневшими глазами, встал перед ним с такой яркостью, будто это было вчера.

— Зачем? — прошептал он. — Почему вы предлагаете это мне?

— Потому что вы — идеальный кандидат, — сказал Консультант, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего профессиональный интерес. — Вы — человек действия. Хирург. Вы привыкли исправлять чужие ошибки скальпелем. Теперь вам дадут шанс исправить свои. А плата… плата будет соответствовать принципам вашей же профессии. Орган за орган.

Гленн вздрогнул.

— Что?

— Вы вернётесь в своё молодое тело, но с одним… физическим напоминанием о договоре. Небольшим дефектом. Это будет справедливо. Вы, отдавая всё чужим органам, пренебрегли своими связями. Теперь связь будет физической. И каждый раз, когда вы в новой жизни совершите истинный, бескорыстный акт милосердия — того милосердия, которого так не хватало вам в прошлой жизни — дефект будет реагировать. Не причиняя боли. Просто… напоминая. Это будет ваш личный кардиограф, отслеживающий рост вашей человечности. И моя плата.

— Ваша плата? Но вы сказали — орган за орган…

— Именно, — кивнул Консультант. — Я не заберу ваш орган, Гленн Павлович. Я его… добавлю. Тот, что станет вашим напоминанием. И моим инструментом наблюдения.

Гленн смотрел на него, не понимая. Его мозг, затуманенный эмоциями, отказывался воспринимать суть.

— Что… что это будет?

— Не могу сказать. Это… имплант. Сущность. Чужеродный объект, вшитый в вашу плоть на уровне реальности. Он будет спать. Но ваши добрые дела будут его питать, будить. И чем больше вы станете тем человеком, которым хотели бы стать, тем сильнее он проявит себя. Это симбиоз, Гленн Павлович. Справедливый. Вы получаете шанс. Я получаю… интересный эксперимент.

— А если я откажусь?

Консультант пожал плечами.

— Тогда вы вернётесь к своему электрокамину и таблеткам. К тикающему счетчику дней. К вопросу «Стоило ли?», который будет звучать всё громче, пока не заглушит последний удар вашего сердца. Я уйду. И вы больше никогда меня не увидите. Наверное. Выбор за вами.

Он поднялся с кресла. Его движения были плавными, лишёнными суеты. Он подошёл к окну, глядя на бушующую ночь.

— Подумайте, Гленн Павлович. Вы прооперировали две тысячи четыреста семнадцать сердец. Спасли бессчётное количество жизней. Но не смогли спасти одну — свою собственную, в смысле счастья. Здесь, сейчас, у вас есть шанс сделать единственную операцию, которая имеет значение. Над самим собой.

Гленн закрыл глаза. Перед ним проплывали картины. Лицо Лидии на смертном одре. Ирина, хлопающая дверью своей комнаты, когда ей было шестнадцать. Его собственное отражение в зеркале операционной — уверенное, холодное, сосредоточенное. И пустое кресло у камина, в котором он сидел последние три тысячи семьсот двадцать восемь дней.

Боль от артрита. Глухая ноющая боль в груди. Запах одиночества, который стал для него привычнее, чем запах дома.

— Хорошо, — прошептал он, не открывая глаз. — Я согласен.

В комнате воцарилась тишина. Даже дождь за окном будто затих на мгновение.

— Мудрое решение, — сказал Консультант. Его голос прозвучал прямо у самого уха Гленна, хотя он не слышал шагов. — Заключим сделку.

Холодные, сухие пальцы коснулись его лба. Лёгкое прикосновение, как у врача, проверяющего температуру.

И мир ушёл.

Не в темноту. Не в свет. Он растворился в вихре ощущений. Гленн почувствовал, как его кости молодеют, теряя хруст и боль. Как кожа натягивается, становясь упругой. Как мускулы наполняются силой, которой он не ощущал десятилетиями. Это было экстатично, невыразимо прекрасно. Он парил в потоке времени, текущем вспять.

И в самый пик этого ощущения, в центр груди, чуть левее грудины, впилась острая, ледяная точка. Как укол тончайшей иглы, заполненной жидким азотом. Холод расползся по тканям, заморозил на мгновение само сердце, а затем — исчез. Оставив после себя лишь воспоминание о холоде и… тяжесть. Лёгкую, едва уловимую, как будто на цепочке у сердца повесили маленький, холодный грузик.

---

Гленн открыл глаза.

Над ним был не потолок гостиной с трещинкой у люстры, а знакомый, но забытый узор из потолочной плитки в спальне его старой квартиры. Утренний свет, желтый и наглый, бил в глаза через незадернутые шторы. Он лежал на старой пружинной кровати, которая скрипела при каждом движении. Рядом, на тумбочке, тикали электронные часы с красными цифрами.

17.10.1987 06:45

Он сел резко, как молодой. Сердце забилось часто, но ровно, мощно. Он поднял руки перед лицом. Руки! Длинные, сильные пальцы без единого признака артрита. Кожа гладкая, с легким загаром. Он вскочил, подбежал к зеркалу на стене.

Тридцатидвухлетний Гленн Сиверский смотрел на него широко раскрытыми, ярко-синими глазами. Высокий, подтянутый, с густыми темными волосами. В нём бушевала энергия. Он был жив. Он был здесь.

Потом он вспомнил. Утренник. Начало в десять. Он должен был быть в больнице к восьми на плановый обход, а потом — сложная операция, та самая, на важном чиновнике. Операция, которая длилась восемь часов и закончилась глубокой ночью.

«Нет», — подумал он с новой, молодой силой. — «Не сегодня».

Он на ощупь нашёл на тумбочке очки в тонкой металлической оправе (зрение ещё было идеальным, привычка), надел их и взглянул на себя ещё раз. И тогда он заметил.

На груди, чуть левее грудины, прямо над сердцем, был шрам. Небольшой, может быть, три сантиметра в длину. Бледный, почти белый, с перламутровым отливом. По форме он напоминал… отпечаток. Отпечаток тонких, длинных пальцев. Как будто кто-то схватил его за сердце и на мгновение сжал, оставив метку.

Он дотронулся до шрама. Кожа была холодной. На ощупь — обычный рубец, немного плотнее окружающей ткани. Ни боли, ни зуда.

«Орган за орган. Ваш личный кардиограф», — пронеслось в памяти голос Консультанта.

Гленн глубоко вдохнул, отводя взгляд от зеркала. Не сейчас. Сейчас у него была миссия. Он быстро оделся в простые джинсы и свитер (как же это было легко без дрожащих рук и ноющей спины!), наскоро выпил чашку кофе, которую сам же и сварил на старенькой эспрессо-машине. Лидия уже увела Ирину в сад — готовить её к выступлению. Он слышал их смех за окном. Звук ударил его в самое нутро, заставив снова навернуться слезы. Он их слышал! Они были здесь, живы, рядом.

В семь тридцать он позвонил в больницу.

— Дежурный? Сиверский на связи. Срочно найти Бориса Михайловича, пусть берёт мою операцию. Нет, со мной всё в порядке. Семейные обстоятельства. Да, крайне важные. Все записи и снимки у меня на столе. Пусть звонит, если что. Да. Спасибо.

Он положил трубку, чувствуя лёгкое головокружение от собственной наглости. Он никогда, НИКОГДА не отменял операции. Никогда не ставил личное выше профессионального. Это был первый шаг. Первый акт неповиновения старой жизни.

Он выскочил из дома, даже не позавтракав как следует. На улице стояла золотая осень. Воздух был свежим, пахнущим опавшей листвой и дымком. Он шёл быстрым, упругим шагом к автобусной остановке, чувствуя, как работают мышцы ног, как легко дышится. Он был богом. Он был спасён.

В центре города он зашёл в самый большой игрушечный магазин. Его глаза разбегались. И тогда он увидел его. Огромного, почти в человеческий рост, плюшевого медведя коричневого цвета, с глупой и доброй улыбкой на морде. Того самого, которого он купил тогда вечером, в сумерках, когда всё уже было кончено.

— Этот, — сказал он продавщице, и голос его звучал твердо и радостно.

Неся под мышкой гигантского медведя, который перекрывал ему половину обзора, Гленн ловил на себе удивлённые и улыбающиеся взгляды прохожих. Ему было плевать. Он поймал такси и сказал адрес школы.

Он приехал за двадцать минут до начала. Школа уже была полна родителями и нарядными детьми. Он, с медведем в обнимку, протиснулся в холл и стал искать глазами Ирину.

И увидел. Она стояла с мамой у колонны, в костюме ёжика — серый комбинезон с пришитыми «иголками» и смешной маске с носом-пуговицей. Она выглядела одновременно взволнованной и немного испуганной.