Сергей Сусленков – Закон неба (страница 8)

Они оба улыбнулись.

Тихо. Без юношеского шума.

Потом Анатолий вынул из кармана маленькую гильзу.

— Держите, — сказал он.

Вадим посмотрел вопросительно.

— С полигона. Помните, после той стрельбы? Я тогда её подобрал просто так. А теперь думаю — пусть будет.

— Зачем?

— Затем, что вещи иногда помнят лучше людей. Если когда-нибудь придётся встретиться после долгого времени, лишний повод не делать вид, будто не узнали друг друга.

Вадим взял гильзу, покрутил в пальцах и вернул.

— Храните сами.

— Почему?

— У вас лучше получается помнить за двоих.

Анатолий хотел пошутить, но не стал.

Просто убрал гильзу обратно.

— Ладно, — сказал он. — Тогда так. Если разойдёмся по разным частям — всё равно ещё увидимся.

— Увидимся.

— Обещаете?

Вадим посмотрел на небо, потом на него.

— Нет.

Анатолий хмыкнул.

— Вот сейчас это прозвучало почти оскорбительно.

— Я не люблю обещать то, на что влияет не только моя воля.

— А что любите?

— Делать, если получится.

Несколько секунд они стояли молча.

Потом Анатолий протянул руку.

На этот раз уже не как в мастерской и не после случайного спасения.

Как равный равному.

Как человек человеку, с которым хочет идти дальше, даже если дорога потом разойдётся.

Вадим руку пожал.

Крепко. Коротко.

Без слов.

Это было их настоящее обещание.

Через годы, через кровь, через другие флаги, через чужие страны и чужую форму именно этот момент будет вспоминаться обоим яснее многих официальных клятв.

Потому что всё важное в жизни почти всегда происходит без свидетелей, без оркестра и без красивых формул.

Просто двое стоят на краю поля, смотрят на небо и ещё не знают, как дорого им обойдётся собственная молодость.

А потом расходятся.

Каждый в свою сторону.

Ещё не подозревая, что следующая настоящая встреча уже не будет похожа ни на училище, ни на дружбу, ни на тот чистый день над петербургским полем.

И что небо, которое их свело, однажды же и проверит — что в них осталось настоящего.

ВЫПУСК И ПРОЩАНИЕ

Весна в тот год пришла не сразу.

Она долго стояла где-то за городом, за серыми полями, за чёрной водой каналов, за сырой линией предместий, будто не решалась входить в столицу, где всё ещё пахло углём, мокрой штукатуркой и тяжёлой зимней усталостью. Потом однажды это случилось сразу: снег исчез с обочин, ветер стал мягче, небо поднялось выше, и на плацу, на крыльях машин, на стеклах мастерских появился тот прозрачный свет, от которого всё вокруг кажется на миг чище, чем есть на самом деле.

Училище жило последними неделями перед выпуском.

Это чувствовалось во всём.

Инструкторы стали жёстче, потому что скоро им предстояло отпустить курс туда, где уже никто не будет разбирать ошибки учебным голосом. Курсанты, наоборот, стали тише. Исчезла ранняя суета, сошла лишняя бравада, ушли мелкие споры, которыми люди прикрывают страх перед настоящим делом. Осталось то состояние, когда человек уже слишком близко подошёл к важной границе и потому бессознательно начинает беречь силы.

Вадим заметил это раньше многих.

По утрам люди поднимались так же, как всегда. Те же шаги по коридору, тот же звон металла, те же команды, те же запахи масла и пыли. Но в разговорах стало меньше будущего и больше недосказанности. Словно каждый понимал: скоро жизнь перестанет быть общей, и тогда всё, что здесь кажется прочным, распадётся на отдельные маршруты, отдельные части, отдельные судьбы.

Анатолий внешне оставался тем же.

Он по-прежнему мог разрядить обстановку одной короткой фразой, по-прежнему быстрее других находил общий язык и с товарищами, и даже с теми старшими, с кем вообще было трудно заговорить без внутренней скованности. Но Вадим видел: это уже не прежняя лёгкость. Скорее привычка держать строй внутри самого себя. Как у человека, который чувствует приближение чего-то большого и не хочет показывать, что тоже думает об этом слишком часто.

Выпуск приближался вместе с последними полётами, последними разборками, последними проверками — и вместе с новостями, которые приходили снаружи всё чаще.

Газеты говорили сухо.

Старшие — ещё суше.

Но именно по их сухости и становилось ясно, что в стране накапливается напряжение, для которого уже мало обычных слов. Споры в офицерских кругах становились резче. Разговоры о верности, долге, власти, будущем армии и самой России всё чаще заходили в тупик, потому что у каждого за этими словами стояло уже не одно и то же.

Для молодых авиаторов это пока ещё оставалось фоном.

Но фоном тревожным.

Как далёкая гроза, которую сначала не видно, а потом внезапно понимаешь, что слышал её уже давно — просто не хотел различать.

Однажды вечером Вадим и Анатолий задержались у ангара дольше других. Механики уже закрывали чехлами машины. На поле лежал косой остывающий свет. За проволокой, за невысоким забором, город жил своей отдельной жизнью — и она вдруг показалась обоим особенно далёкой.

— Замечали, — сказал Анатолий, — как люди на земле говорят о воздухе?

— Как именно?

— Будто он либо игрушка, либо чудо. Третьего у них нет.

Вадим прислонился плечом к косяку ангара.

— Для тех, кто не летал, так и есть.

— А для нас?

— Работа.