Сергей Сусленков – Закон неба (страница 9)

Анатолий помолчал.

— У вас всё, что важнее всего, всегда называется самым сухим словом.

— А у вас всё опасное сначала называется красиво.

— Может быть, потому что если называть честно, жить станет скучнее.

— Нет, — сказал Вадим. — Просто опасное и красивое люди любят путать. Пока не заплатят.

Анатолий усмехнулся, но быстро посерьёзнел.

— Думаете, заплатим?

— Все платят.

— И мы?

Вадим посмотрел на машины под чехлами.

— Особенно мы.

Это был один из тех разговоров, которые не запоминаются как отдельное событие, но потом вдруг всплывают спустя годы слово в слово. Потому что тогда, в тот вечер, оба ещё не знали подробностей своей будущей жизни — но уже чувствовали её форму.

Форма эта была проста: воздух не даётся бесплатно.

Последние учебные вылеты шли без снисхождения.

Ошибки разбирали жёстче, чем раньше. Один из инструкторов прямо сказал на занятии:

— Вы слишком привыкли к тому, что здесь вас страхуют. Это вредная привычка. На войне страхуют редко. Чаще — хоронят.

Никто не засмеялся.

Даже Анатолий.

Особенно после того, как один из старших учеников сорвался на посадке так, что машину потом пришлось собирать по кускам. Сам он выжил, но его вынесли с поля уже другим человеком. Не потому, что был тяжело изувечен — кости срастаются. А потому, что с лица у него ушло то выражение беспечной уверенности, которое до этого казалось почти неотделимым от молодости.

Вадим в тот день долго молчал.

Анатолий, увидев это, не стал лезть с разговорами. Они просто вместе сидели на ящиках у мастерской, пока темнело, и слушали, как в глубине ангара кто-то перебирает инструменты.

— Слушайте, Смирнов, — сказал наконец Анатолий. — У вас бывает такое, что хочется удержать время на месте?

— Нет.

— Вообще никогда?

— Нет. Если держать — значит, уже понимаешь, что уходит. А это мешает.

— Вот за это я вас иногда ненавижу.

— За что именно?

— За то, что вы умеете жить так, будто вам не больно заранее.

Вадим повернул голову.

— Заранее всем больно одинаково. Просто одни разговаривают, другие — нет.

Анатолий не ответил.

Потому что в этот раз и сам понял: Смирнов не холоден. Он просто держит удар раньше, чем удар пришёл.

Это и было второе большое различие между ними.

Анатолий жил открытым движением души.

Вадим — внутренним сжатием, из которого потом рождалась точность.

Пожалуй, именно поэтому они и держались друг за друга так крепко. Каждый чувствовал в другом то, чего самому недоставало.

Когда до выпуска осталось меньше недели, их отпустили в город на несколько часов. Большинство воспользовалось этим шумно: кто-то отправился в трактир, кто-то — к знакомым, кто-то просто хотел пройтись по Невскому, чтобы лишний раз почувствовать себя частью большого мира. Вадим сперва не собирался никуда идти. Но Анатолий сказал:

— Если мы сейчас останемся в училище, это уже будет похоже не на дисциплину, а на дурной характер. Пойдёмте. Я обещаю не втягивать вас в безобразия выше среднего уровня.

Они вышли в город ближе к вечеру.

Петербург в этот час был особенно странным. Свет ещё держался на фасадах, но в переулках уже лежали тени. Люди спешили по своим делам, извозчики ругались, на мостовой звенели колёса, а над всем этим жил огромный город, которому было совершенно безразлично, что для двух молодых офицеров этот вечер станет одним из последних безоблачных вечеров в жизни.

Они долго шли без цели. Говорили мало.

Потом зашли в маленькую табачную лавку, где Анатолий купил дешёвые папиросы, а Вадим — коробок спичек. Потом стояли у канала, курили и смотрели на чёрную воду.

— Знаете, что самое неприятное? — сказал Анатолий.

— Что?

— Что я почти счастлив.

Вадим взглянул на него.

— И вам это неприятно?

— Да.

— Почему?

— Потому что когда человеку слишком хорошо, судьба обычно уже где-то рядом точит нож.

Вадим чуть заметно усмехнулся.

— Не думал, что вы суеверны.

— Я не суеверен. Я просто из России.

Несколько секунд они смотрели на воду.

Потом Анатолий сказал уже совсем другим голосом:

— Смирнов. А если нас и правда разметает?

— Разметает.

— Вы так спокойно это говорите, будто вам всё равно.

— Мне не всё равно.

— Тогда почему…

— Потому что от моего тона ничего не изменится.

Анатолий бросил окурок в воду.

— А если мы однажды окажемся по разные стороны чего-нибудь такого, что сейчас даже придумать нельзя?

Вадим ответил не сразу.

— Тогда придётся смотреть по делу.