Сергей Сусленков – Закон неба (страница 10)

— По какому делу?

— По настоящему.

— Выражаетесь вы сегодня так, будто уже пишете собственный устав.

— Нет, — сказал Вадим. — Просто есть вещи, которые важнее формы.

Анатолий внимательно посмотрел на него.

— Например?

— Например, что человек в воздухе отвечает сам за себя, за машину и за того, кто рядом. Всё остальное потом.

Это была ещё не та формула, которую годы спустя Вадим скажет под чужим небом и среди чужой войны. Но зерно уже было именно здесь.

В воздухе есть что-то, что стоит выше привычных разделений.

Тогда они ещё не знали, какой страшной проверкой для этой мысли станет будущее.

Вернувшись в училище, они застали офицеров у дежурной комнаты за приглушённым разговором. Стоило молодым подойти ближе, как разговор оборвался. Один из старших мельком взглянул на них, потом на газету в своей руке и медленно сложил её пополам.

— Господа, — сказал он чуть суше обычного. — Отдых кончился. Завтра подъём на полчаса раньше.

Никто не стал спрашивать почему.

Но уже на следующее утро стало ясно: что-то меняется не только в их маленьком мире.

Прибыли новые бумаги, новые распоряжения, новые вопросы о распределении, о готовности, о возможности ускоренного направления в части. И всё это сопровождалось тем особенным административным тоном, который всегда появляется, когда большие процессы ещё не названы, но уже вошли в коридоры учреждений и штаба.

Выпускной день настал почти без торжества.

Формально всё было как полагается: построение, короткая речь, перечисление фамилий, рукопожатия, последние наставления. Но за внешней правильностью чувствовалась скованность. Даже поздравления звучали так, будто старшие сами не уверены, поздравляют ли они молодых с началом жизни или просто выпускают их в сторону неизвестности.

После официальной части курс разошёлся не сразу. Кто-то смеялся громче, чем обычно, именно потому, что было тревожно. Кто-то пытался строить планы вслух. Кто-то писал домой прямо в этот же день. Кто-то, наоборот, ходил с таким лицом, будто уже получил известие о чём-то дурном, хотя никаких известий ещё не было.

Вадим и Анатолий отошли к краю поля.

Там, где когда-то впервые стояли рядом как почти чужие люди.

Теперь поле было тем же — и уже совсем другим. Они успели прожить здесь столько, что земля под ногами стала похожа на вещь, в которую вложена часть собственной жизни. Это всегда делает расставание тяжелее: уходишь не из места, а из собственной недавней версии себя.

Дул лёгкий ветер. Машины стояли спокойно. Над полем было высокое ясное небо, почти насмешливое в своей чистоте.

— Ну что, — сказал Анатолий. — Вот и всё.

— Нет, — ответил Вадим. — Вот и началось.

— Умеете вы поддержать человека.

— Вы же сами говорили, что не любите лишних утешений.

— Это я из гордости говорил.

Они помолчали.

Потом Анатолий полез во внутренний карман и вынул ту самую гильзу.

Маленькую. Потемневшую. Ничем не примечательную для постороннего взгляда.

— Помните? — спросил он.

— Помню.

— Хотел всё-таки отдать вам.

Вадим покачал головой.

— Нет.

— Да почему же?

— Потому что вы правы. Вещи иногда помнят лучше людей. А у вас память упрямая.

— А у вас?

— У меня другая работа.

Анатолий криво усмехнулся.

— Это ведь почти признание в дружбе, Смирнов.

— Не преувеличивайте.

— Тогда что это?

Вадим посмотрел на него прямо.

— Доверие.

Вот тут Анатолий перестал улыбаться.

Потому что это слово, сказанное Смирновым, значило больше, чем у других длинная речь.

— Ладно, — сказал он тише. — Тогда пусть остаётся у меня.

Он убрал гильзу обратно.

Потом протянул руку.

Но не сразу пожал.

Сначала сказал:

— Послушайте. Я не знаю, что сейчас начнётся. И где мы окажемся через год, через два, через пять. Но если где-то, когда-то, в таком месте, где уже нельзя будет долго объяснять, я увижу вас рядом — мне этого будет достаточно.

Вадим смотрел на него спокойно.

Анатолий продолжил:

— Потому что я знаю, как вы держите машину. И знаю, что вы не врёте самому себе. Этого хватает.

Вадим сжал его руку.

— Взаимно.

Это снова было короткое слово.

Но теперь за ним стояло гораздо больше, чем в прежних разговорах.

Не симпатия.

Не привычка.

Не просто товарищество.

А сознательный выбор человека, который знает цену другому.

— Значит, увидимся, — сказал Анатолий.