Сергей Сусленков – Закон неба (страница 7)
Другой — дисциплины.
Третий разбил машину и сам после этого уже не мог подойти к ней без внутренней дрожи.
Оставшиеся стали смотреть друг на друга иначе.
Не как на товарищей по курсу.
Как на тех, кто уже прошёл через первый отсев и теперь стоит ближе к настоящему воздуху, чем к мечте о нём.
Вадим и Анатолий держались рядом всё крепче.
Иногда им начинало казаться, что так будет всегда.
Это обычная ошибка молодых.
Они ещё не знали, что история умеет ломать даже те связи, которые человек считает собственным выбором.
Однажды вечером, уже ближе к выпуску, они вышли за территорию училища и долго шли вдоль тёмного канала. Петербург был холоден, прозрачен и равнодушен. Где-то далеко звенел трамвай, на мостовой редкие прохожие поднимали воротники, а над крышами лежало низкое небо, знакомое им теперь почти как лицо врага.
— Что будете делать после выпуска? — спросил Анатолий.
— Служить.
— Это и так понятно. А дальше?
— Летать.
— И всё?
— А вам мало?
Анатолий засмеялся, потом посерьёзнел.
— Нет. Просто я иногда думаю: если уж человеку дали увидеть землю сверху, как он потом должен смотреть на всё остальное? На штабную возню, на чины, на разговоры?
— Как на то, что неизбежно, — ответил Вадим. — Но второстепенно.
— Значит, всё-таки и вы умеете говорить красиво.
— Это не красиво. Это правда.
Они шли ещё некоторое время молча.
Потом Анатолий вдруг сказал:
— Слушайте, Смирнов. Как бы там дальше ни повернулось… если когда-нибудь случится такое место, где надо выбирать быстро, без длинных слов, я бы предпочёл, чтобы вы были рядом.
Вадим посмотрел на него.
Анатолий не улыбался.
Впервые за долгое время говорил совсем без игры.
— Это признание? — спросил Вадим.
— Не льстите себе. Это расчёт.
— Тогда принимается.
— А у вас?
— Что у меня?
— Вы бы хотели того же?
Вадим ответил не сразу.
— Да.
Одного этого слова было достаточно.
Им не нужно было договариваться торжественно.
Не нужно было клясться вечной верностью, как в юношеских книжках.
Достаточно было того, что оба уже понимали цену спокойного “да”, сказанного человеком, который вообще не любит обещаний.
Выпуск пришёл почти незаметно.
Как всё, к чему долго идёшь через однообразную тяжесть дней.
Форма сидела уже иначе. Движения стали суше. Взгляды — твёрже. У некоторых на лицах даже появилась та ранняя жёсткость, которую служба оставляет прежде возраста.
Но вместе с этим что-то в воздухе вокруг страны начало меняться.
Сначала — разговорами.
Потом газетами.
Потом раздражением в голосах старших, которое они старались скрыть, но скрывали всё хуже.
Говорили о напряжении, о политике, о беспорядках, о невозможных вещах, которые почему-то всё чаще начинали звучать не как сплетня, а как предчувствие.
Для молодых офицеров это ещё не имело чёткой формы.
Но уже имело запах.
Запах надвигающегося разлома.
В день выпуска стояла сухая погода. Редкий случай для Петербурга. Небо, как назло, было высоким и чистым. Словно специально решило показать им тот порядок, которого на земле скоро уже не будет.
После официальной части, коротких рукопожатий и последних формальностей они оказались на краю поля вдвоём.
Людей вокруг было много, но в этот момент будто никого не осталось.
Только машины, небо и двое молодых офицеров, которые ещё верили, что главные испытания впереди будут честными и понятными.
Анатолий закурил, потом вдруг протянул папиросу Вадиму.
Тот взял.
— Ну что, поручик Смирнов, — сказал Анатолий. — Теперь, выходит, официально.
— Выходит.
— Смешно.
— Почему?
— Потому что мне всё ещё кажется, будто нас должны сейчас отправить обратно к доске и сказать, что мы пока недостаточно умны для воздуха.
— Это ещё скажут, — ответил Вадим. — Жизнь.
Анатолий посмотрел на него и покачал головой.
— Вот за что я вас уважаю, так это за умение вовремя испортить хороший момент.
— Зато потом меньше разочарований.