Сергей Сусленков – Закон неба (страница 6)

Потом была мастерская, где они вместе чистили детали после занятий. Потом короткий спор о том, можно ли в воздухе больше доверять руке или прибору. Потом дождливый вечер, когда половина курса пряталась по койкам, а они двое остались под навесом и смотрели, как ветер треплет брезент на крыле учебной машины.

— Вы ведь из тех, кто сначала всё просчитает, а потом уже шагнёт? — спросил Анатолий.

— А вы из тех, кто шагнёт, а потом будет объяснять, что так и задумывалось?

— Иногда это одно и то же.

— Нет, — сказал Вадим. — Не в воздухе.

Анатолий помолчал.

— А если другого выхода нет?

— Тогда уже неважно, кто что любит. Тогда надо делать правильно.

Эта фраза осталась у Анатолия в памяти.

Не потому, что была необычной.

Потому что Смирнов сказал её без всякой важности. Как факт.

Словно “правильно” существует независимо от человека.

Первый их настоящий перелом произошёл не в кабинете и не у доски, а на земле, во время практического занятия у машины.

Один из курсантов, торопясь показать уверенность, слишком резко дёрнул рычаг, и двигатель ответил не тем, чем должен был. Машину повело. Люди отпрянули. Кто-то закричал. На секунду всё стало тем самым опасным беспорядком, в котором несчастные случаи любят рождаться быстрее мысли.

Анатолий оказался ближе всех к плоскости.

Вадим схватил его за плечо и буквально рванул назад так, что оба повалились в грязь. Винт ударил воздух в том месте, где мгновение назад был человек.

Тишина после этого эпизода стояла густая.

Не учебная.

Настоящая.

Инструктор выругался коротко и страшно. Курсанта, сорвавшего запуск, побелевшего, как мел, увели. Остальные стояли и молчали.

Анатолий поднялся, отряхнул грязь с рукава, посмотрел на Вадима и сказал:

— Что ж. Теперь, выходит, вы имеете полное право читать мне нравоучения.

— Не имею.

— И всё равно будете?

— Если понадобится.

Анатолий протянул руку.

— Тогда, пожалуй, будем знакомы по-настоящему.

Вадим секунду смотрел на его ладонь, потом пожал.

С этого дня всё пошло иначе.

Они по-прежнему спорили.

Анатолий чаще шёл первым в разговор, Вадим чаще ставил в нём последнюю точку. Один быстрее входил в компанию. Другой легче переносил одиночество. Один смеялся охотнее. Другой запоминал надёжнее. Но именно из этих различий между ними постепенно выросло доверие.

Не сентиментальное.

Мужское, сдержанное, упрямое.

Такое, которое не требует признаний, но однажды обнаруживается в простой вещи: ты уже без колебаний поворачиваешь голову именно к этому человеку, если надо решить что-то важное.

Они вместе готовились к занятиям, вместе разбирали ошибки, вместе ходили на край поля смотреть учебные взлёты старших. Иногда молчали по часу подряд, и это молчание не тяготило ни одного из них.

— Думаете, небо меняет человека? — спросил как-то Анатолий, когда они сидели вечером на ящиках у ангара.

Солнце уже ушло, и над полем висел тот особенный предвечерний свет, при котором всё кажется одновременно усталым и ясным.

— Нет, — ответил Вадим.

— Нет?

— Оно просто показывает, кто ты есть. Быстрее, чем земля.

Анатолий некоторое время думал.

— Это плохая новость для многих.

— Для большинства, — сказал Вадим.

Анатолий усмехнулся.

— А для нас?

Вадим посмотрел на поле, где механики закрывали чехлами машины.

— Не знаю.

Это был честный ответ.

Потому что оба ещё были слишком молоды, чтобы понимать цену того, что выбирают.

Первые самостоятельные подъёмы запомнились каждому по-своему.

Анатолий после своего приземления долго молчал, будто не хотел расплескать внутри то, что с ним случилось. Потом сказал только:

— Земля там внизу совсем не такая, как отсюда.

— Какая? — спросил Вадим.

Анатолий поискал слова и не нашёл.

— Меньше. И глупее.

Вадим кивнул.

Он понимал.

Свой первый полёт он пережил иначе. Без внешней перемены. Без восторга на лице. Но после него стал ещё тише, чем был до того. Потому что впервые на деле почувствовал, что ошибку нельзя отменить, когда между тобой и смертью остаются только ткань, расчалки, мотор и собственная выдержка.

С этого момента всё окончательно стало серьёзным.

Они учились уже не ради права называться авиаторами.

Они учились выживать в той стихии, которая принимает человека только на своих условиях.

Зимой училище стало жёстче.

Мороз сковывал поле, ветер бил в лицо так, что кожа трескалась на скулах, металл жалил руки даже через перчатки. Машины капризничали. Люди уставали быстрее. Ошибки множились именно тогда, когда казалось, что опыт уже пришёл.

В этот сезон несколько человек отсеялись.

Один не выдержал страха.