Сергей Сусленков – Закон неба (страница 5)

— И я нет, — сказал Анатолий. — Но всем видом пытаюсь показать обратное.

Уголок рта у Вадима едва заметно дрогнул.

— Не помогает?

— Пока не знаю. Но если делать уверенное лицо, старшие меньше любят смотреть в душу.

Несколько человек рядом усмехнулись.

Напряжение в комнате стало чуть легче.

Анатолий сел рядом, не спрашивая разрешения, и сразу заговорил — не болтливо, а так, как говорят люди, привыкшие быстро заполнять паузу, чтобы не дать ей стать неловкой.

Он был из тех, кто легко входит в пространство. Не давит, не навязывается, но через несколько минут уже кажется, будто сидел рядом всегда. Вадим обычно к таким людям относился с осторожностью. За внешней лёгкостью часто пряталась пустота. Но здесь пустоты не было. За этой живостью чувствовались наблюдательность, характер и — что важнее — интерес не к себе, а к делу.

— Говорят, в прошлом выпуске один на посадке свернул машину в щепки, — сказал Анатолий. — Жив остался, но ходит теперь как церковный староста.

— Значит, повезло.

— Или не повезло, — ответил Анатолий. — Смотря что он теперь каждую ночь вспоминает.

Вадим посмотрел на него внимательнее.

Шутит, подумал он. Но не пустым местом шутит. Проверяет.

В этот момент в комнату вошёл капитан-инструктор. Разговоры оборвались сразу.

Он был не стар, но выглядел так, будто давно разучился удивляться. Таких людей война, техника или служба делают одинаково: отнимают лишние движения и оставляют только необходимое.

— Господа, — сказал он. — Здесь из вас никого не будут делать героев. Здесь из вас попытаются сделать людей, которые не убьют себя в первый же месяц. У кого на этот счёт романтические ожидания — прошу избавляться заранее.

Он медленно обвёл взглядом комнату.

— Воздух ошибок не прощает. Машина — тем более. Кто думает, что храбрость заменяет расчёт, может сразу писать рапорт о переводе обратно. Нам нужны не смельчаки. Нам нужны те, кто в воздухе сохраняет голову.

Вадим слушал спокойно.

Анатолий, кажется, тоже.

Но некоторые заметно напряглись. Потому что одно дело — мечтать о небе, и совсем другое — услышать первым же днём, что тебя здесь заранее подозревают в глупости.

После короткого построения, выдачи расписаний и сухих указаний их вывели на двор.

Там, в конце площадки, у ангара, стояла машина.

Невысокая, хрупкая на вид, почти нелепая для человека, который привык считать силу тяжёлой и надёжной. Натянутые поверхности, расчалки, древесина, металл, винт. И всё же в этом было что-то, от чего остальные предметы вокруг сразу становились второстепенными.

Все замолчали.

Даже те, кто до этого хорохорился.

Потому что пока воздух — это разговор, он ещё принадлежит воображению. Но когда перед тобой стоит машина, которая действительно может поднять человека над землёй, разговор кончается.

— Вот ради чего вы здесь, — сказал инструктор. — И вот из-за чего половина из вас либо вылетит, либо угробится, если не научится уважать эту вещь больше, чем собственный пыл.

Анатолий посмотрел на самолёт так, будто увидел не механизм, а дверь.

Вадим — так, будто увидел противника, которого собирается понять до конца.

Это была первая разница между ними.

Оба хотели одного.

Но Анатолий чувствовал воздух как зов.

Вадим — как дисциплину.

Дни пошли тяжёлые, однообразные и потому запоминающиеся крепко.

Подъём, занятия, теория, моторы, винты, расчёты, центровка, устройство машин, погода, наблюдение, дисциплина, снова теория, снова практические занятия, снова чужие ошибки, которые надо разбирать так, будто завтра они станут твоими.

Романтика быстро сошла с лица у всех.

Осталось упрямство.

Кто-то оказался слишком нервным. Кто-то слишком самоуверенным. Кто-то отлично отвечал по теории и терялся у машины. Кто-то, наоборот, имел хорошие руки, но путался в простейших расчётах.

Анатолий учился быстро и живо. Ему многое давалось через ощущение. Он чувствовал ритм машины, схватывал принципы на лету, иногда даже раньше, чем успевал объяснить их словами. Но вместе с этим в нём постоянно жила опасная склонность идти на внутреннем порыве чуть быстрее, чем следовало.

Вадим был другим.

Медленнее в первом впечатлении, суше, осторожнее. Зато всё, что он усваивал, сразу ложилось в кость. Он не любил приблизительности. Если не понимал — разбирался до конца. Если ошибался — запоминал так, чтобы второй раз не повторить.

Сначала они сошлись именно на этой разнице.

Не как друзья.

Как соперники.

Первый раз это стало ясно на занятии по теории полёта. Инструктор задал вопрос, на который отвечали путано и долго. Анатолий предложил решение быстро, красиво и почти верно. Почти — потому что в одном месте пропустил главное условие. Вадим поднял руку и сухо указал на ошибку.

В комнате стало тихо.

Анатолий повернулся к нему.

Не зло. С интересом.

— Значит, вы всё-таки летали, Смирнов.

— Нет.

— Тогда неприятно. Ошибку нашли, а уважительной причины ненавидеть вас у меня ещё нет.

Кто-то прыснул.

Инструктор постучал карандашом по столу.

— Бегунов, в воздухе ошибка, найденная вовремя, называется не неприятностью, а спасением. Привыкайте.

После занятия Анатолий догнал Вадима во дворе.

— Вы всегда такой?

— Какой?

— Будто вас ещё в детстве назначили старшим над чужими промахами.

— А вы всегда такой?

— Какой?

— Будто любой разговор с вами обязан быть остроумным.

Анатолий засмеялся.

Не обиделся.

Это было первым признаком, что из них может выйти что-то большее, чем обычное учебное раздражение.