Сергей Сусленков – Закон неба (страница 4)

— Вадим.

Тот поднял глаза.

— Я долг запомню.

— Не надо, — сухо ответил Вадим. — Мы его ещё в училище записали.

Он хотел уже идти к машине, но Анатолий окликнул его снова:

— Если ещё встретимся в воздухе?

Вадим остановился.

— Тогда без снисхождения.

— По-настоящему?

— По-настоящему, — сказал Вадим. — Иначе весь сегодняшний день зря.

Они посмотрели друг на друга долго, молча.

Потом Вадим коротко кивнул, развернулся и пошёл к самолёту.

Анатолий сидел в сухой траве и смотрел, как тот заводит мотор, как винт разрезает воздух, как машина трогается, бежит по крошечной поляне и снова поднимается в небо.

Поднимается одна.

Слишком легко для того, что только что увезла.

Анатолий долго ещё смотрел туда, где она исчезла.

Потом медленно поднялся.

Плечо горело. В голове шумело. Впереди было неизвестно что. Но внутри уже сидело новое, тяжёлое и ясное чувство.

Не благодарность.

Не жалость.

Не надежда.

Долг.

Не перед партией. Не перед армией. Не перед прошлым.

Перед человеком, который в самый неподходящий момент остался верен слову, сказанному когда-то в юности у ангара.

Анатолий поправил ремень кобуры, оглянулся на пустую поляну и пошёл к роще.

Над степью снова было небо.

То самое.

Которое ничего не забывает.

Воздух здесь был другим, не таким, как в провинции: сырой, серый, с привкусом угля, мокрого камня и конского пота. Он входил в лёгкие тяжело, будто сначала хотел проверить, имеет ли человек право дышать им свободно. У вокзала толкались извозчики, кричали носильщики, шипели паровозы, и вся эта огромная столица жила так, словно никому не было дела до одного молодого офицера, приехавшего учиться летать.

Вадим Смирнов стоял с дорожным саквояжем у стены вокзала и смотрел на низкое небо.

Оно было без просвета.

Не синее, не весеннее, не высокое — плотное, свинцовое, чужое.

И всё равно он смотрел именно туда.

Не на вывески, не на движение на площади, не на дам в шляпках и не на чиновников, которые торопились так, будто несут на плечах всю империю. Только вверх. Как человек, который уже однажды выбрал себе направление и больше не собирается спорить с этим выбором.

Ему было двадцать с небольшим. Возраст, когда старшие ещё говорят с тобой как с молодым, а ровесники уже смотрят, пытаясь понять, на что ты годишься. Лицо у него было сухое, собранное, без юношеской мягкости. Не красивое и не грубое — просто такое, на котором плохо держатся лишние слова.

Он приехал в Петербург не за впечатлениями.

Не за карьерой при штабе.

Не за формой, не за новыми знакомствами, не за правом потом рассказывать в офицерском собрании, что был в столице и учился у лучших.

Он приехал сюда, потому что земля уже казалась ему тесной.

Это ощущение началось не сразу. Сначала был обычный путь — училище, служба, первые команды, первые смотры, привычное офицерское существование, в котором всё давно придумано до тебя. Но потом появились первые разговоры о воздухоплавании, о машинах, которые тяжелее воздуха, о людях, которые больше не зависят от дороги, рельсов и переправ. Одни над этим посмеивались. Другие говорили, что это игрушка, забава для богатых и сумасшедших. Третьи убеждали, что всё кончится несколькими опытами и снова забудется.

Вадим не спорил ни с кем.

Он просто понял: если человек однажды поднялся над землёй, назад уже ничего не вернётся в прежний размер.

Извозчик довёз его до здания училища почти молча. Лишь раз, оглянувшись, спросил:

— К авиаторам, ваше благородие?

— К ним.

— Опасное дело, — сказал извозчик без осуждения, скорее с уважительным суеверием.

Вадим ничего не ответил.

Опасность его не интересовала как предмет разговора. Опасность или есть, или нет. Всё остальное — слова для тех, кто стоит на земле.

Училище оказалось не парадным и не романтическим. Никакого особенного блеска. Двор, строения, мастерские, запах масла, древесины, керосина и мокрой ткани. Несколько курсантов тащили что-то тяжёлое, переговариваясь вполголоса. У сарая стоял инструктор, курил и смотрел так, как смотрят на людей, которых ещё не решили уважать.

Вадим подал бумаги.

Дежурный пробежал глазами по листу, поднял на него взгляд и кивнул в сторону коридора.

— Во вторую комнату. Там уже собираются.

Вадим вошёл.

В комнате было человек восемь. Кто-то стоял, кто-то сидел на скамье, кто-то рассматривал через окно двор. Все были молоды, но молодость у всех выглядела по-разному. У одного она держалась в усмешке. У другого — в слишком прямой спине. У третьего — в том, как он старательно скрывал волнение.

И почти все, как заметил Вадим с первого взгляда, пытались казаться спокойнее, чем были на самом деле.

Это было понятно.

На земле человек может прятать неуверенность за манерами, за голосом, за чином, за выученными фразами. Здесь всё это должно было очень скоро исчезнуть. Машина не уважает красивую речь. Воздух не делает скидки на происхождение.

— Новенький? — спросил кто-то сзади.

Вадим обернулся.

Высокий, живой, светлоглазый, с лицом, на котором ещё не успела застыть офицерская сдержанность. В нём было что-то открытое и одновременно цепкое. Такие люди быстро становятся душой компании или первой причиной дуэли — смотря как повернётся жизнь.

— Новенький, — ответил Вадим.

— Бегунов, — представился тот, чуть кивнув. — Анатолий.

— Смирнов. Вадим.

— Уже летали?

— Нет.