Сергей Сусленков – Закон неба (страница 3)

— Долги не всегда спрашивают, удобно ли их платить.

Эта фраза врезалась в память сильнее всего.

Не потому, что была красивой.

Потому, что у Вадима никогда не было красивых фраз.

Если он что-то говорил, значит, уже прожил это внутри.

Они ушли на восток, туда, где степь становилась холмистой и редкие рощи давали хоть какую-то возможность сесть незамеченными. Вадим выбрал крошечную поляну у сухого оврага, завёл машину низко и посадил её так, как садят в темноте наощупь: жёстко, но без ошибки.

Когда мотор стих, тишина накрыла их второй раз за этот день.

Теперь она была другой.

Не пустой — наполненной тем, что ещё не сказано.

Вадим вылез первым, помог Анатолию выбраться, усадил его на сухую траву под кривым кустом, быстро осмотрел плечо, бровь, бок.

— Жить будешь.

— Спасибо, доктор.

— Не болтай.

Вадим достал флягу, дал воды. Потом сел напротив на корточки и впервые за всё время позволил себе просто смотреть на Анатолия, не на машину, не на местность, не на опасность.

В этом взгляде уже не было спешки. Была память.

— Думал, ты давно мёртв, — сказал он.

— А я — что ты где-нибудь в штабе давно всем надоел.

Угол рта у Вадима дрогнул.

— В штабе я бы не прижился.

— Это верно.

Они замолчали.

Над оврагом кружил ястреб. Ветер шевелил сухую траву. Где-то вдали ещё могли искать, стрелять, перекликаться — но здесь, в этом крошечном куске земли между двумя войнами и двумя сторонами фронта, всё на минуту остановилось.

— Ты меня сбил, — сказал Анатолий.

— Знаю.

— И спас.

— Тоже знаю.

— Очень по-твоему.

— Очень по-нашему, — поправил Вадим.

Анатолий посмотрел на него внимательнее.

— По-нашему?

Вадим отвёл взгляд куда-то мимо него — в прошлое, туда, где ещё не было ни этой степи, ни казаков, ни красных, ни белых, а было только серое небо над Петербургом и молодость, которая тогда казалась бесконечной.

— Ты забыл училище?

Анатолий хотел ответить, что нет, не забыл, да только слово «училище» уже само открыло внутри целую дверь.

Запах сырого камня.

Шорох шинелей в коридоре.

Моторное масло на руках.

Свинцовое небо над плацем.

Первый взгляд на хрупкую машину у ангара.

Первое соперничество.

Первый общий страх.

И дружбу, которая выросла не из признаний, а из дела.

И память, как воздух, ничего не забывает.

Анатолий очнулся от воспоминания так резко, словно снова вышел из виража.

Овраг. Сухая трава. Осенний ветер. Вадим напротив.

Не курсанты.

Не мальчишки.

Два человека, которых жизнь растащила по разным сторонам, а небо снова свело вместе — в худшей из возможных точек.

— Значит, ты помнишь, — тихо сказал Анатолий.

— Я ничего не забывал, — ответил Вадим.

Он поднялся, оглядел местность, прислушался. Искать их могли уже с двух сторон.

— Здесь долго нельзя.

— Понимаю.

— Дальше пойдёшь сам.

— А ты?

— А я вернусь.

— Вернёшься? После этого?

Вадим посмотрел на него спокойно.

— Я ещё жив. Значит, пока вернусь.

Анатолий хотел сказать, что это безумие. Что после такого его либо расстреляют, либо арестуют, либо просто пристрелят при первом удобном случае свои же. Но не сказал. Потому что это было бы унижением для того, кто уже всё понял без него.

Вадим снял с шеи старый шёлковый шарф, разорвал край и крепче перевязал Анатолию плечо.

— Дойдёшь до рощи. Дальше к ручью. Потом держись восточнее. Там твои могут быть.

— А если не мои?

— Тогда разбирайся по обстоятельствам. Этому ты всегда умел учиться быстрее меня.

Анатолий невольно усмехнулся.

Потом серьёзно посмотрел на него.