Сергей Сусленков – Закон неба (страница 1)
Сергей Сусленков
Закон неба
ЗАКОН НЕБА
ДОЛГ
Сентябрьский воздух пах не степью — железом.
У железа был свой запах: тёплая смазка, обгоревшая краска, кислый выхлоп, масляная гарь, нагретая на солнце фанера кабины и человеческий пот — тот особый, который проступает не от жары, а от напряжения, когда человек сидит в тесном кресле, держит ручку обеими руками и приказывает себе не думать о земле.
Анатолий Бегунов шёл на высоте, которую в училище когда-то называли рабочей, а на войне называли последней.
Внизу тянулась жухлая степь, разрезанная перелесками, жёлтыми полосами сена, просёлками и тонкими нитями речушек, почти высохших к осени. С такой высоты всё казалось не настоящим, а нарисованным чужой рукой: деревья — как пятна туши, дороги — как царапины на бумаге, конница — как тёмные соринки, которые движутся слишком медленно, чтобы внушать страх.
Страх начинался не внизу.
Страх начинался там, где небо вдруг переставало быть пустым.
Анатолий сидел в машине, ощущая знакомую дрожь мотора под коленями, и всматривался в солнце. Воздух был сухой, прозрачный, злой. Казалось, ещё минута — и день пройдёт зря: никого, ничего, только ветер, мотор и собственное дыхание в шарфе. Но война редко бывает вежливой. Она не предупреждает. Она просто в какой-то миг оказывается рядом.
Он успел подумать: почему так тихо.
И тишина сразу кончилась.
Слева, чуть выше солнца, возникла тень.
Не точка — тень. Тяжёлая. Злая. Правильная. Чужая машина вынырнула из света так быстро, будто всё это время уже была рядом и только ждала удобного угла. Анатолий рванул голову вбок и увидел белёсый блик крыла, чёрный круг колеса, короткий блеск расчалок и лицо пилота в очках — на одно мгновение, слишком короткое, чтобы узнать человека, но достаточно долгое, чтобы понять: противник опытный.
Первая очередь прошла рядом.
Не по нему — на пробу. Как удар плетью по воздуху.
Вторая легла ближе. Он почувствовал её не ушами, а телом — будто кто-то провёл раскалённой проволокой у самой височной кости.
Анатолий дёрнул ручку, уводя машину вниз. Самолёт завалился, степь резко полезла навстречу, мотор взревел, потом сбился, потом снова поймал ритм. Он попытался разорвать дистанцию, уйти под солнце, затем в сторону леска, потом нырнуть в слабую дымку над землёй, но белая машина держалась на хвосте, как гвоздь, вбитый в доску.
В кабине сразу стало тесно.
Небо сузилось до приборов и прицельной мушки. Земля — до одного вопроса: успею или нет.
Он попытался сделать то, чему учили: не суетиться, не ломать траекторию, не паниковать, держать машину, заставлять противника ошибиться. Но книжные слова расползались, как старая краска. Манёвры в учебниках пишут люди, которые потом садятся за стол и рисуют стрелки. В реальном бою стрелок нет. Есть только секунды, в которые ты ещё существуешь, и следующая секунда, которая может уже не достаться.
Очередь ударила по мотору.
Коротко. Зло. Почти деловито.
Самолёт вздрогнул, словно споткнулся на ровном месте. Тяга сразу провалилась. Вибрация пошла по корпусу и в руки. Анатолий почувствовал это с той ясностью, какая бывает только в беде: машина перестаёт быть продолжением тела и становится просто вещью, которая сейчас начнёт падать.
Он не думал о смерти.
Он думал о посадке.
Глаз сам выхватил внизу ровный участок — серую полосу между двумя жёлтыми пятнами стерни. Без камней, без канавы, без деревьев. Если повезёт — сядет. Если нет — хотя бы не загорится сразу.
Он пошёл вниз круто, жёстко, почти насилуя машину. Ветер застонал в расчалках. Ручка стала тяжёлой. Кровь стучала в висках так сильно, что мир на миг расплылся. Потом земля выросла резко, без перехода.
Посадка вышла плохой.
Не учебной. Не красивой. Настоящей.
Колёса ударились о грунт с таким хрустом, что он услышал его сквозь мотор. Машину подбросило, повело, снова ударило. Правое колесо подломилось. Самолёт сел брюхом, протащился по земле, режа стерню и выбрасывая комья сухой грязи. Кабину тряхнуло так, что Анатолий ударился плечом и лбом о край прицела.
Потом всё кончилось.
Шум — в тишину.
Тишина после боя была хуже самого боя.
Она оглушала.
Несколько секунд он сидел, не понимая, жив ли. Потом почувствовал боль в плече, кровь на брови, запах бензина и горячего металла. Значит — жив.
Он дёрнул ремни, выбрался из кабины и спрыгнул на землю. Ноги подломились на миг, но выдержали. Вокруг стояла степь. Сухая, чужая, слишком открытая. И эта открытость была страшнее любого леса: здесь тебя видно всем.
Он поднял голову — и увидел их.
Казаки уже мчались со стороны балки.
Тёмные, низко пригнувшиеся к шеям лошадей, с винтовками за спинами, в серых шинелях, с ремнями наискось через грудь. Издали они были похожи на одну живую волну, которая идёт прямо на него и не собирается сворачивать.
Анатолий понял всё сразу.
До своих не добежать.
Спрятаться негде.
Если белый пилот сейчас улетит, через минуту всё будет кончено.
Он машинально потянулся к кобуре, хотя и сам знал, что это жест бессмысленный. Пистолет против скачущей лавы — не оружие, а способ оттянуть конец на несколько секунд.
И в этот миг он услышал новый звук.
Другой мотор.
Тот самый.
Белая машина, которая его сбила, шла на снижение.
Анатолий сначала не понял. Потом понял — и не поверил.
Чужой пилот не уходил.
Он садился.
Самолёт скользнул низко над землёй, почти задел хвостом стерню, выровнялся и сел жёстко, но чисто, чуть в стороне от разбитой машины Анатолия. Колёса подпрыгнули, крыло качнулось, винт ещё крутился, выбрасывая в лицо горячий воздух и пыль.
Пилот выскочил из кабины почти сразу.
Быстрым шагом, не глядя на казаков, он пошёл к Анатолию.
И только тогда Анатолий узнал его.
Не по лицу даже — по тому, как он шёл. По сухой, сдержанной, почти сердитой собранности каждого движения. По посадке головы. По короткой привычке чуть вскидывать плечо перед тем, как что-то сделать.
Вадим Смирнов.
Это было так невозможно, что сознание на секунду отказалось принимать увиденное.
Петербург.
Поле училища.
Мастерская.
Мороз на краях крыла.
Голос: «Не в воздухе».
Всё это, давно ушедшее, вдруг ударило в него с такой силой, будто не прошло ни лет, ни войн, ни разных знамён.