Зря колокольчатая синь
звенит и манит: дзинь-дзинь-дзинь!..
«Шпарит летний дождик…»
Шпарит летний дождик.
Может, перестанет,
а не то галоши
у меня на грани
полной энтропии:
в них зияют дыры, —
зря певца стихии
заждались трактиры.
Зря гляжу на небо, —
не проглянет просинь.
Дождик шпарит слепо.
Скоро осень.
Зря зачем-то медлю,
воздух пью гортанью.
Руки вяжут петлю.
До свиданья!..
Не нужны прощанья.
Вот мои галоши —
радость обнищания.
Все, хорошие…
«Задыхаюсь, как бык в аромате корриды…»
Задыхаюсь, как бык в аромате корриды.
Мне бы к морю, на волю!.. В ночь, слушая плеск его,
видишь звезды в киношном формате 3D.
Небосвод крутозадые кариатиды
подпирают… И нет — Бог, привет! — мира плоского:
черепахи, слонов и, тем более, стишков Бродского.
Дорожу каждым днем, будто эфемериды,
воспаряя уже от бокала бордосского…
Протрезвев, как ударившись оземь, на небо сердит я,
если снились коррида, платочек мифичной Фриды,
Фарос, дымный маяк, тень Колосса Родосского, —
плоский мир и — избави Господь! — стишки Бродского.
«Помирать, конечно, не хочется…»
Помирать, конечно, не хочется.
Тем более, в одиночку.
Прожитое перед глазами корчится —
никак не сгрудится в точку.
Там, позади, чего только не было!..
Одна Марина Ивановна
чего стоила: имела тело — во!..
И как подминала диваны… Но
впереди, в затхлом месиве буден —
Марина Ивановна с планеты съехала —
ничего такого уже не будет,
кроме мимолетного эха.
«Здесь, где чумные тучи…»
Здесь, где чумные тучи
пляшут над головами,
пишу я, быть может, лучше,
чем Мураками.
Я никому не известен.
И это вселяет надежду:
не испоганят песен,
не втиснут словечко между
лезвием и аортой,
ужасом и отчаянием,
предсмертным хрипом и горлом,
вечностью и молчанием,
между тоской и винной
чашей в гулкой гостиной,
мной и тобой, безвинной, 
