Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 7)

Алексей поставил стакан. Инстинкт, выработанный годами жизни на грани, заставил его собраться.

– Шагин-Гирей?

– Хан наш – тряпка, обернутая в европейский кафтан, – отрезал Ганнибал. – Он хочет реформ, а его мурзы хотят резать гяуров. Турки через пролив золото возят мешками, подкупают знать. Французы воду мутят, шепчут, что Россия слаба. Если Крым вспыхнет сейчас, пока у нас война с турком на пороге… Херсон не выстоит. Мы еще не готовы.

Ганнибал бросил конверт на стол перед Алексеем.

– Тебе ехать, князь. В Бахчисарай. Официально – ты мой посланник, везешь хану дары и инженеров для постройки дворца. Неофициально… – Ганнибал наклонился ближе, и Алексей увидел в его темных глазах мрачную бездну опыта. – Ты должен сделать так, чтобы мурзы заткнулись. Купи их. Запугай. Убей, если надо. Но к осени в Крыму должна быть тишина. Мертвая тишина или покорная – Светлейшему всё равно.

Алексей взял конверт. Бумага была плотной, дорогой. Она пахла духами Потемкина, перебивая запах пыли.

– Это билет в один конец, Иван Абрамович, – тихо сказал Алексей. – Татары ненавидят русских послов. Особенно сейчас.

– Знаю, – кивнул Ганнибал. В его голосе прозвучало искреннее сочувствие, редкое для генерала такого ранга. – Ты думаешь, я не помню семьдесят четвертый? Ты выжил там, где другие ломались. Ты – сталь, Вяземский. А сталь проверяют огнем.

Иван Абрамович обошел стол и положил тяжелую смуглую руку на плечо князя.

– Светлейший играет людьми, как шахматами. Для него мы фигуры. Но я тебе так скажу, как солдат солдату: будь осторожен. В Бахчисарае змеиный клубок. И самые ядовитые змеи – не те, что шипят, а те, что улыбаются тебе в лицо на приемах. Береги спину, Алексей. И не верь никому. Даже мне.

Алексей поднялся, пряча конверт за обшлаг мундира.

– Я привык не верить, Иван Абрамович. Это единственное, что держит меня на земле.

– Ступай, – Ганнибал устало опустился в кресло, и внезапно Алексей увидел, как тяжело этому мощному человеку нести груз чужих амбиций. – И да… бери с собой кого хочешь и выпиши в цейхгаузе всё, что нужно. Оружие, коней, золото. Я подпишу любую бумагу. Вернись живым, князь. Хороших строителей у меня мало.

Алексей кивнул и вышел в раскаленный коридор. Приказ был получен. Крым ждал его.

Обратный путь от крепости до дома Алексей помнил смутно. Жара спала, но воздух стал еще тяжелее, напитавшись влагой с лимана. Ветер гнал по пыльным улицам сухие листья и обрывки пакли.

Вяземский ехал верхом, бросив поводья на луку седла. Гнедой жеребец, чувствуя настроение хозяина, шагал осторожно, прядая ушами.

В голове Алексея крутились слова Ганнибала: «Билет в один конец… Змеиный клубок…»

Потемкин посылал его не просто усмирять мурз. Он посылал его как разменную монету. Если Алексей справится – Крым станет жемчужиной короны, а сам Вяземский, возможно, получит прощение за грехи отца. Если же его зарежут в переулке Бахчисарая – Империя получит отличный повод для ввода войск («месть за убиенного посла»), а Шешковский закроет дело о пропавшей Анастасии Ржевской за неимением главного подозреваемого.

Идеальный гамбит.

Алексей свернул в переулок, где стоял его дом. Улица была пуста, лишь бродячая собака рылась в куче мусора у забора.

Он спешился у ворот, привычно окинув взглядом двор. Всё было тихо. Слишком тихо.

Вяземский толкнул калитку. Она была не заперта, но на щеколде висела белая тряпица – условный знак, который они оговорили с Федором еще год назад. «Есть новости. Ищи в тайнике».

Алексей почувствовал, как сердце, только что размеренно гнавшее кровь, сбилось с ритма. Он привязал коня и быстро прошел в дом.

Внутри было душно. Он не стал зажигать свечу – сумерек хватало. Он подошел к камину, который в эту жару стоял холодным, черным зевом. Опустился на колено и просунул руку в дымоход, нащупывая расшатанный кирпич.

Пальцы коснулись бумаги.

Алексей вытащил маленький, плотно свернутый свиток, перевязанный суровой ниткой. Он узнал этот почерк сразу, даже в темноте. Бумага пахла не дымом, а сухим чабрецом – запахом Насти.

Он подошел к окну, ловя последние лучи заката, и развернул записку. Буквы плясали – видно было, что писали в спешке, возможно, на колене.

«Душа моя,

У нас все спокойно, Петруша здоров, лишь жара мучает. Но нынче был гость. Назвался межевым из Казенной палаты, имя ему – Максим Глебов. Учтив, но глаза злые. О земле почти не спрашивал, всё о пожарах московских да о шрамах. Я его спровадила, но он обещал вернуться. Федор говорит – петербургский он. Береги себя. Мы ждем. А.»

Алексей смял бумагу в кулаке.

Глебов.

Имя, которое он слышал краем уха. Молодой, цепкий, протеже Шешковского. «Ищейка», которая берет след не по крови, а по бумажному шороху.

Значит, они не просто подозревают. Они знают. Глебов не поехал бы в такую глушь, в эту «Отраду», просто наугад. Он искал подтверждение. И, судя по тревожному тону письма, нашел его – в глазах Анастасии, в её страхе, который она не смогла скрыть до конца.

Алексей прислонился лбом к холодному стеклу.

Капкан захлопнулся.

Если он сейчас бросит всё и помчится на хутор – его арестуют как дезертира, сбежавшего с важного поручения Потемкина. Если он поедет в Крым, оставив их там одних – Глебов вернется. И в следующий раз он приедет не с межевой цепью, а с конвоем.

Алексей посмотрел на смятую записку. «Душа моя…»

Он вспомнил лицо Насти в ту ночь, когда они бежали из Москвы. Её решимость. Вспомнил Лейлу, которая спасла его сына. Вспомнил Федора, готового умереть за них.

Он не может быть в двух местах одновременно. Но он может изменить правила игры.

– Глебов хочет найти мертвую княжну? – прошептал Алексей в тишину комнаты. – Что ж. Я дам ему другую загадку.

Он отошел от окна, расправил записку и поднес её к фитилю лампады, которую все-таки зажег дрожащими пальцами. Огонь жадно лизнул бумагу, пожирая слова любви и страха. Алексей смотрел, как чернеет имя «Глебов», рассыпаясь в пепел.

Он знал, что делать.

Крым.

Там, в хаосе гражданской войны, легче спрятаться, чем в тихой степи, просматриваемой ревизорами насквозь. Он заберет, но не всех. Это было бы слишком подозрительно. Но он заберет Лейлу. Официально – как переводчицу, ведь Ганнибал дал ему карт-бланш на любые средства.

Лейла. Её знание ядов, её кинжал, её преданность. Она станет его тенью в Бахчисарае. А Анастасия…

Алексея пронзила острая боль. Оставить Настю одну, один на один с Глебовым? Нет. Он напишет Ганнибалу прошение – выделить охрану для «вдовствующего имения», якобы из-за угрозы ногайских набегов. Несколько казаков с казенной бумагой остудят пыл любого ревизора. А Федор… Федор станет её тенью здесь.

Это был риск. Страшный риск. Но другого выхода не было.

Алексей смахнул пепел со стола. Его лицо закаменело. Из него исчезли сомнения, осталась только холодная расчетливость хищника, которого загнали в угол.

Он достал из ящика стола чистый лист, чернильницу и начал писать. Не письмо любви. Приказ.

«Федор. Готовь Лейлу в дорогу. Через три дня я буду. У нас дальний путь. Глаз с хозяйки не спускать. Если гость вернется – стреляй. Я спишу на разбойников».

Он поставил точку, которая была больше похожа на пулевое отверстие.

ГЛАВА 6. ДОРОГА НА ЮГ

Июнь 1780 года. Хутор «Отрада». Ночь перед отъездом.

Алексей вошел в детскую бесшумно, как и подобает человеку, который привык ходить по коридорам чужих тайн. В комнате пахло сушеной мятой и теплым молоком. Маленький ночник едва разгонял густые тени по углам.

Петр спал, раскинувшись на кровати, сбросив одеяло. Даже во сне его кулаки были сжаты, словно он был готов драться. Ему было почти шесть, но он был крупным для своих лет – кровь Вяземских смешалась в нем с силой Ржевских, дав крепкую кость и упрямый лоб.

Алексей опустился на колено перед кроватью. Горло перехватило спазмом, острым, как глоток уксуса. Он смотрел на сына и видел себя – тот же разрез глаз, те же светлые вихры, падающие на лоб.

– Петруша… – одними губами позвал он.

Мальчик завозился, открыл глаза. Они были мутными со сна, но в них сразу мелькнуло узнавание.

– Дядя? – прошептал он сонно. – Ты приехал?

Слово «дядя» резало Алексея без ножа. Шесть лет лжи. Шесть лет он был «добрым опекуном», «дальним родственником», приезжающим с подарками, в то время как ему хотелось кричать на всю степь: «Я твой отец!». Но крик этот стал бы приговором для мальчика.

– Приехал, волчонок. Но ненадолго.

Алексей протянул руку и коснулся щеки сына. Кожа мальчика была горячей и нежной, совсем не такой, как загрубевшая кожа его собственной ладони.

– Ты привезешь мне турецкую саблю? – спросил Петр, садясь в постели. – Лейла говорит, у них сталь лучше нашей. Она гнется, но не ломается.

– Привезу, – голос Алексея дрогнул. Он сглотнул ком в горле. – Самую лучшую. С дамасским узором.

– А ты скоро вернешься? Мама плачет, когда тебя нет. Она думает, я не вижу, но я вижу.