Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 8)

Алексей почувствовал, как предательская влага закипает в уголках глаз. В полумраке блеснула слеза – скупая, мужская, которую он не мог позволить себе ни перед Потемкиным, ни перед врагами. Только здесь.

– Я вернусь, Петр. Воины всегда возвращаются, если их ждут. Спи. Тебе нужны силы. Ты теперь за старшего. Федор – твоя рука, но голова – ты.

Он наклонился и поцеловал сына в лоб. Петр вздохнул, снова падая на подушку, и через мгновение уже спал, уносясь в свои детские битвы. Алексей постоял еще минуту, впитывая этот мирный запах, запоминая каждую черточку лица сына. Он знал: когда он вернется (если вернется), мальчик станет старше. Детство уходило, как вода в песок.

Алексей вышел, плотно притворив дверь. Его лицо, только что мягкое от нежности, мгновенно окаменело. Он шел в спальню к Анастасии. Там его ждала не нежность, а прощание.

В их комнате не было свечей. Лунный свет падал на широкую кровать, застеленную грубым льняным полотном. Анастасия стояла у окна, спиной к нему. Она была в одной ночной сорочке, распустив волосы.

Алексей подошел сзади и обнял её. Жестко, собственнически. Его руки легли на её живот – плоский, твердый, помнящий рождение сына.

– Глебов дышит нам в затылок, – сказала она, не оборачиваясь. Её голос был сухим. – Ты уезжаешь, чтобы увести погоню?

– Я уезжаю, чтобы уничтожить тех, кто послал погоню, – ответил он, зарываясь лицом в её волосы. Они пахли степным ветром и тревогой. – Я забираю Лейлу.

Анастасия резко развернулась в его руках. Их лица оказались в сантиметре друг от друга.

– Лейлу? – в её глазах мелькнуло что-то темное. Ревность? Страх? – Она нужна Петру.

– Она нужна мне там. Она знает яды. Она знает язык. И Глебов знает про Лейлу, я официально даровал ей свободу. Она – ниточка от тебя ко мне. Если останешься ты одна – ты просто вдова.

Анастасия смотрела на него, и Алексей видел, как в ней борется женщина и мать.

– Хорошо, – выдохнула она. – Но я обещаю тебе… Если они придут сюда, пока тебя нет… Я живой не дамся, Алексей. Я не вернусь в Яму. И Петра им не отдам.

Эти слова стали искрой.

Алексей не ответил. Он рванул ворот её сорочки, треск ткани прозвучал как выстрел. Он не хотел говорить. Он хотел чувствовать.

Анастасия ответила тем же. Её пальцы, огрубевшие от работы, впились в его плечи, срывая мундир, царапая кожу. Это не было прелюдией. Это была жажда.

Он толкнул её на кровать. Жесткое полотно сбилось. Их тела столкнулись – горячие, потные, напряженные до предела.

Алексей вошел в неё резко, одним мощным толчком, выбивая из неё стон, похожий на всхлип. Внутри она была узкой, горячей и влажной. Она обхватила его ногами, прижимая к себе так сильно, словно хотела вдавить его в себя, спрятать внутри своего тела от всего мира.

Здесь не было места стыдливости. Алексей двигался жестко, ритмично, почти грубо. Он чувствовал под пальцами каждый изгиб её позвоночника, каждый шрам. Он целовал её шею – не нежно, а кусая, вгрызаясь в кожу рядом с тем страшным старым шрамом от отцовской удавки. Он метил её. Он оставлял на ней свой запах, свою слюну, свое семя.

Анастасия не отставала. Она выгибалась дугой, её ногти чертили красные полосы на его спине. Она кусала его губы до крови, смешивая вкус железа со вкусом пота. Её тело, пережившее тюрьму и роды, отвечало на его толчки с яростной силой.

– Ты мой… – хрипела она, запрокидывая голову. – Мой… Живой…

Пот заливал глаза. Воздух в комнате стал густым, пахнущим мускусом и звериным отчаянием. Алексей смотрел на её лицо – искаженное наслаждением и болью, с разметавшимися волосами, с припухшими губами. Она была прекрасна той страшной красотой, которая бывает только у женщин, танцующих на краю пропасти.

Он довел её до пика быстро, жестко стимулируя рукой, и почувствовал, как её тело бьется в конвульсиях под ним. Этот спазм передался ему. Он зарычал, изливаясь в неё глубоко, до дна, отдавая ей всё, что у него было – свою силу, свой страх, свою жизнь.

Они рухнули на сбитые простыни, тяжело дыша. Сердца колотились в унисон, как два молота.

Алексей провел рукой по её мокрой груди, чувствуя, как бешено бьется жилка на шее.

– Я вернусь, Настя, – прошептал он в темноту. – Я переверну этот мир, я сожгу Крым, но я вернусь.

Анастасия лежала молча, глядя в потолок сухими глазами. Она знала, что он верит в свои слова. Но она также знала, что Бог давно отвернулся от их семьи. Теперь их защищала только плоть и сталь немногих верных людей.

Утро было серым. Туман с реки еще не сошел, когда во дворе захрапели кони.

Алексей уже был в седле. Он был одет по-походному: черкеска, папаха, за поясом – пара пистолетов. Рядом, на вороном жеребце, сидела Лейла. На ней были мужские шаровары и короткий кафтан, волосы убраны под башлык. Она выглядела не как женщина, а как юный, опасный джигит. На боку у нее висел короткий кривой кинжал.

Федор держал под уздцы коня Алексея. Они обменялись взглядами. Слов не требовалось. «Умри, но сбереги» – «Сберегу или умру».

На крыльцо вышла Анастасия. Она была в темном, наглухо застегнутом платье. На шее, скрывая следы ночной страсти, был повязан плотный платок. Она не плакала. Её лицо было спокойным и строгим, как лик на иконе.

Лейла бросила быстрый взгляд на хозяйку. Она увидела тень боли в уголках губ Анастасии и едва заметную синеву на шее, там, где платок сбился. Черкешенка почувствовала укол ревности – острый, горячий. Но тут же подавила его. Сейчас не время.

– С Богом, – тихо сказала Анастасия.

Алексей тронул поводья. Конь прянул. Он не обернулся. Если он обернется – он не сможет уехать.

– Вперед! – крикнул он, и отряд сорвался с места, растворяясь в утреннем тумане, уходя на Юг, туда, где золото скифов ждало своей кровавой жертвы.

Анастасия стояла на крыльце до тех пор, пока стук копыт не затих. Затем она повернулась к Федору.

– Заряжай мушкеты, Федор. Все, что есть. Мы теперь одни.

Степь не имела конца. Она была морем, только вместо воды здесь ходили волнами седые ковыли, и пахло не солью, а разогретой полынью и сухой землей.

Отряд шел рысью уже пять часов. Казаки конвоя, приданные Ганнибалом, начали уставать – их лошади, привыкшие к строевому шагу, тяжело дышали, покрываясь мылом. Но вороной жеребец Лейлы и гнедой Алексея шли голова в голову, словно связанные невидимой нитью.

Алексей скосил глаза на спутницу. В Херсоне и на хуторе он привык видеть её в простых юбках, с опущенными глазами, тенью скользящую по кухне. Здесь, в Диком Поле, Лейла преобразилась. Она сидела в седле по-мужски, уверенно и расслабленно. Черкесский кафтан, перетянутый поясом с серебряным набором, сидел на ней как влитой. Башлык был откинут, и ветер трепал выбившиеся из косы черные пряди. В памяти помимо воли всплыли воспоминания о той далекой гонке лета 1774 года, когда они втроем с ней и Федором мчались к Москве сквозь раздираемую восстанием Россию.

Лейла не выглядела как женщина. Она выглядела как клинок, вынутый из ножен. И это волновало Алексея куда больше, чем он готов был признать.

– Твои люди устали, Эфенди, – сказала она, не поворачивая головы. Её голос перекрывал свист ветра. – Русские любят прямые дороги, а степь любит хитрых.

– Мы не гулять выехали, Лейла. Нам нужно до заката быть у Каланчака.

Она чуть улыбнулась – уголком рта, лукаво и тонко.

– Конь не знает времени, конь знает силу. Ты гонишь их страхом, а надо гнать желанием.

Она тронула бока вороного пятками, и тот, словно поняв её мысль, без понукания перешел в легкий, стелющийся галоп. Алексей выругался сквозь зубы, но пришпорил своего. Он принял вызов.

Привал устроили в балке, у пересохшего ручья, где еще сочилась мутная, теплая вода. Казаки, поворчав, развели костер поодаль и завалились спать, выставив часового.

Алексей и Лейла сидели у своего огня, отгороженные от мира стеной темноты. Небо над ними было огромным, опрокинутым, усыпанным звездами так густо, что казалось – протяни руку и наберешь горсть алмазов.

Лейла колдовала над джезвой – маленьким медным сосудом, который она захватила с собой. Запах кофе – горький, дразнящий, чужой для этих мест – поплыл над степью.

– Ты мог бы оставить меня, – сказала она тихо, следя за тем, как поднимается пенка. – Там, на хуторе. С Анастасией. Ей страшно.

– Я оставил ей Федора и ружья, – ответил Алексей, глядя в огонь. Он снял мундир, оставшись в рубахе. Плечи ныли от скачки. – А мне нужен кто-то, кто увидит яд в вине хана раньше, чем я сделаю глоток.

Лейла сняла джезву с углей и разлила густую, черную жидкость по двум маленьким чашкам.

– Значит, я для тебя только пробовальщик ядов? – она протянула ему чашку. Её пальцы на мгновение коснулись его руки. Кожа у нее была сухой и горячей.

Алексей взял кофе. Их взгляды встретились. В отблесках костра её глаза казались бездонными колодцами, в которых тонули звезды.

– Ты знаешь, кто ты, Лейла.

– Знаю, – она сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия. – Я – та, кто помнит. Помнит, как ты дрожал в шатре шесть лет назад. Не от страха. А от того, что хотел взять то, что тебе предлагали, но честь держала тебя за горло.

Алексей напрягся.

– Замолчи.

– Почему? – она склонила голову набок, и в этом движении было столько кошачьей грации, что у Алексея пересохло в горле. – Разве правда – это грех? Русские странные. Вы стыдитесь своих желаний, как грязного белья. А на Востоке говорят: если ты хочешь пить, а кувшин полон – грех не напиться. Аллах не для того дал губы, чтобы они сохли.