Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 6)

Федор нехотя отступил в сторону, открывая проход. Волчица сама вышла к охотнику.

Глебов вошел во двор не как завоеватель, а как ценитель. Его цепкий, холодный взгляд скользил по выбеленным стенам мазанки, по идеально ровным грядкам огорода, по чисто выметенному току. Он искал не грязь, он искал порядок. Порядок – это примета ума, а ум здесь, в Диком Поле, был товаром редким.

– Очаровательно, – пробормотал он, снимая перчатку и похлопывая ею по ладони. – Истинно европейская аккуратность посреди азиатского хаоса. Не находите, сударыня?

Анастасия стояла на верхней ступени крыльца. Она чувствовала, как Федор за спиной гостя превратился в каменную глыбу, готовую обрушиться по первому знаку. Но знака давать было нельзя.

– Мы живем просто, сударь, – ответила она. Голос её был ровным, чуть глуховатым. Она старательно гасила в нем петербургские интонации, делая его более "плоским", южным. – Порядок помогает выжить. Прошу, присядьте в тени. Федор, воды гостю.

Глебов поднялся на веранду. Сапоги его скрипнули – единственный резкий звук в вязкой тишине полудня. Он сел на предложенную лавку, но не расслабился. Его позвоночник оставался прямым, как шомпол.

Федор подал ковш с водой. Глебов принял его двумя руками, словно драгоценную чашу, и сделал долгий глоток, не сводя глаз с хозяйки.

– Благодарствую. Вода у вас сладкая. Редкость в этих солончаках.

Он поставил ковш и промокнул губы платком.

– Вы позволите представиться полнее? Максим Глебов, следую из Бахмута. Казенная палата поручила уточнить межевые границы. Знаете ли, с этими новыми землями такая путаница… То казаки захватят, то греки припишут лишнее. А у князя Вяземского владения обширные. И, говорят, управляются они женской рукой.

Анастасия скрестила руки на груди, плотнее запахивая шаль. Этот жест не укрылся от гостя.

– Князь в Херсоне, – повторила она. – А я вдова, лишь присматриваю за хозяйством… в отсутствие хозяина.

– Вдова? – Глебов чуть наклонил голову, словно птица, разглядывающая червяка. – Ах да. Алевтина Ивановна, если не ошибаюсь? Мне сказывали в уезде. Печальная судьба. Потерять мужа в столь юном возрасте… Вы ведь не здешняя?

– Бог везде один, сударь. И земля всех принимает одинаково.

– И всё же, – Глебов мягко улыбнулся. – В вашем говоре слышится не малороссийская напевность, а столичную твердость. И руки… – он бросил быстрый взгляд на её ладони, – …руки у вас, хоть и знавшие труд, но форма ногтей… выдает породу. Странно встретить такую жемчужину в навозе.

Анастасия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он загонял её в угол, комплиментами срезая пути к отступлению.

– Мой покойный муж был офицером, – солгала она, глядя ему прямо в переносицу – так учил Алексей: если врешь, смотри не в глаза, а чуть выше, это сбивает с толку. – Я ездила с ним по гарнизонам. Там и научилась всему. А порода… Беда любого дворянина в мужика превратит, если жить захочешь.

– Офицером… – протянул Глебов задумчиво. – Это похвально. Война 1774 года много вдов наплодила. И многие тайны породила. Знаете, я ведь тоже тогда служил. В Москве. Помню тот страшный год. Чумные бунты, пожары… Особенно пожар в Ивановском монастыре. Говорят, страшное было зрелище. Люди заживо горели в кельях.

Он сделал паузу, повисшую в воздухе тяжелым топором.

– Вы никогда не бывали в Москве, Алевтина Ивановна?

Анастасия почувствовала, как сердце пропустило удар. Он знал. Он не спрашивал, он проверял реакцию.

– Бывала проездом, – сухо ответила она. – Но пожаров не видела. Бог миловал.

– Миловал… – эхом отозвался Глебов. – Это хорошо. Огонь оставляет страшные следы. Не только в душе, но и на теле. Шрамы, которые не сходят годами.

Он вдруг подался вперед, нарушая границы приличия. Его рука, якобы поправляя манжету, дернулась в её сторону, словно он хотел коснуться её плеча – или сдернуть шаль.

– У вас, сударыня, кажется, оса там… На шее. Позвольте…

Это была провокация. Грубая, рассчитанная на инстинктивный испуг.

Анастасия не отшатнулась. Она перехватила его взгляд – и в её глазах на секунду вспыхнуло то самое, родовое, ржевское высокомерие, которое она давила в себе шесть лет.

– Не трудитесь, сударь, – её голос хлестнул как кнут. – Осы меня не кусают. А чужие руки я не люблю.

Она медленно, демонстративно поправила воротник, закрывая шею еще плотнее.

– Если у вас дело к князю – ждите его в Херсоне. Здесь межевых столбов нет. Здесь только мой дом и мои люди.

Глебов замер. Улыбка сползла с его лица, обнажив истинную сущность – холодную и расчетливую. Он медленно убрал руку.

– Ваши люди… – он скосил глаза на Федора, чья рука уже лежала на рукояти ножа. – Верные псы – это хорошо. Но иногда они кусают хозяев, если те скрывают от них… болезнь. Бешенство, например. Или государственную измену.

Он поднялся. Легко, пружинисто.

– Благодарю за воду, Алевтина Ивановна. Или как вас там по метрике… Я уезжаю. Но я вернусь. Межевание – дело долгое. Иногда приходится копать глубоко, чтобы найти истинные границы… дозволенного.

Он надел шляпу, не поклонившись.

– И берегите шею, сударыня. Солнце здесь злое. Обжигает до костей.

Глебов развернулся и пошел к бричке, печатая шаг. Анастасия смотрела ему в спину, чувствуя, как дрожат колени под юбкой. Она выиграла эту сцену, но проиграла войну. Он увидел всё, что хотел: её страх, её манеры и то, как она прячет шею.

– Федор, – тихо позвала она, когда бричка тронулась.

– Догнать? – хрипло спросил слуга. – В балке, за поворотом. Никто не узнает.

– Нет, – она покачала головой, чувствуя вкус пепла на губах. – Поздно. Если он исчезнет, сюда придет армия. Готовь лошадей, Федор. Нам нужно послать весточку Алексею.

Она повернулась к дому. В темном проеме двери стояла Лейла, держа руку у сердца, где под рубахой была спрятана игла.

– Он знает, – одними губами произнесла черкешенка.

– Знает, – ответила Анастасия. – И он придет за нами.

ГЛАВА 5. ПРИКАЗ «АРАПА»

Июнь 1780 года. Херсонская крепость. Штаб генерал-цейхмейстера.

В кабинете Ивана Абрамовича Ганнибала было жарче, чем в литейном цеху. Окна были распахнуты настежь, но вместо прохлады в комнату врывался раскаленный ветер, несущий известковую пыль и тяжелый запах солдатской кухни.

– Вон! – рявкнул Ганнибал так, что хрустальный графин на столе жалобно звякнул. – И чтобы я тебя, ворюга, на пушечный выстрел к складам не видел! Под трибунал отдам! На галеры сошлю, кирпичи лбом крошить!

Дверь распахнулась, и из кабинета кубарем вылетел бледный, трясущийся интендант, прижимая к груди папку с накладными. Он едва не сбил с ног Алексея, стоявшего в приемной, пробормотал что-то нечленораздельное и исчез в коридоре.

Алексей усмехнулся уголком рта, поправил манжеты и вошел внутрь.

Иван Абрамович стоял у огромного дубового стола, заваленного картами и образцами корабельной пеньки. В свои сорок пять он был великолепен той дикой, необузданной мощью, которая досталась ему от отца – «арапа Петра Великого». Смуглая, цвета старой бронзы кожа блестела от пота, высокий лоб был перерезан глубокой морщиной гнева, а в черных, как маслины, глазах полыхал огонь, способный поджечь фитиль бомбы без огнива.

На нем был красный мундир морской артиллерии, расстегнутый на груди, открывая белоснежную, но мокрую насквозь сорочку. Звезда ордена Святой Анны тускло поблескивала в пыльном луче света.

– А, князь Вяземский… – Ганнибал тяжело оперся кулаками о столешницу, переводя дыхание. Его голос, только что гремевший как иерихонская труба, снизился до глухого рокота. – Видел этого мерзавца? Гнилую парусину нам подсунул. Думает, если Ганнибал – эфиоп, так он и в парусах не смыслит. А у меня люди в море пойдут!

– Вор должен висеть, Иван Абрамович, – спокойно ответил Алексей, подходя к столу. – Или строить. Второе полезнее.

Ганнибал фыркнул, и его лицо, в котором удивительно сочетались африканская страсть и европейская интеллигентность, чуть смягчилось. Он махнул рукой на стул.

– Садись, Алексей Петрович. В ногах правды нет, есть только пыль. Вина хочешь? Кислятина греческая, но жажду утоляет.

Он сам налил в два стакана темно-красного вина, не дожидаясь денщика.

– Слышал новости? – Ганнибал залпом осушил свой стакан и со стуком поставил его на карту Черного моря. – Светлейший наш, князь Потемкин, нынче в Могилеве. Императрицу развлекает. И гостя её тайного, «графа Фалькенштейна».

– Императора Иосифа? – уточнил Алексей, пригубив вино. Оно действительно было кислым, вяжущим язык.

– Его самого, – Ганнибал скривился, словно съел лимон. – Делят шкуру неубитого медведя. «Греческий проект», понимаешь ли! Византию возрождают! Константинополь им подавай! А у меня здесь, в Херсоне, люди от лихорадки мрут сотнями, и леса на верфи не хватает. Империю они рисуют на карте, а строим её мы – в грязи и крови.

Иван Абрамович прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Его шаги были тяжелыми, уверенными. Это был не паркетный шаркун, а боевой генерал, который брал Наварин и знал цену жизни солдата.

– Но я тебя не для жалоб позвал, князь, – Ганнибал резко остановился напротив Алексея. Его лицо стало серьезным и жестким. – Пришел пакет от Светлейшего. С фельдъегерем. Лично в руки.

Он достал из ящика стола запечатанный конверт с личной печатью Потемкина.

– Григорий Александрович требует, чтобы Крым лежал у ног Матушки-Императрицы, как спелая груша, когда она соизволит обратить на него свой взор. Но груша эта, князь, гнилая. И черви в ней – ядовитые.