Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 5)

Она вытерлась грубым полотном, чувствуя, как кровь начинает быстрее бежать по жилам. Жизнь на хуторе, полная тяжелого труда, не испортила её фигуру, а лишь сделала её плотной и литой. Под льняной рубахой перекатывались мышцы, готовые к прыжку. Она знала, что красива. Но здесь, в глуши, её красоту видели только лошади да слепые иконы в красном углу.

Лейла вернулась в летнюю кухню – пристройку, где пахло сушеным шалфеем, зверобоем и горькой полынью. Это было её царство. Алексей привозил ей из города не шелка, а ступки, реторты и книги по медицине. Он знал: то, что не лечит слово Божье, лечат знания и степные травы.

Она бросила в ступку щепоть сушеной родиолы и пару зерна лимонника. Пестик глухо ударил о дно: тук-тук-тук. Ритм жизни, который она поддерживала в этом доме.

Дверь скрипнула. На пороге появилась Анастасия.

Лейла подняла глаза и на мгновение замерла. Княжна – нет, теперь вдова Алевтина – куталась в шаль, хотя утро уже обещало быть жарким. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени цвета старой сирени. Она казалась почти прозрачной на фоне закопченных стен кухни.

– Ты рано встала, Лейла, – голос Анастасии был тихим, словно надтреснутым.

– Травы любят росу, ханум, – отозвалась черкешенка, не прерывая работы. – А мысли любят тишину.

Анастасия прошла к лавке и села, тяжело опершись на стол. Её тонкие пальцы нервно теребили бахрому шали. Лейла видела эти руки: они огрубели от работы, но в жестах осталась та врожденная, неистребимая грация, которую не выжечь никаким солнцем.

– Федор не спит, – сказала Анастасия, глядя в окно, где виднелась фигура слуги у ворот. – Он всю ночь просидел с ружьем. Скажи мне правду, Лейла. Ты ведь чувствуешь то же, что и я? Воздух стал… тяжелым.

Лейла отложила пестик. Она налила кипятка в чашку с травами, наблюдая, как вода окрашивается в золотистый цвет.

– Страх – плохой советчик, – ответила она, ставя чашку перед Анастасией. – Выпей. Это даст силы сердцу.

Анастасия обхватила чашку ладонями, грея пальцы.

– Силы… – горько усмехнулась она. – У меня их нет, Лейла. Я смотрю на тебя и завидую. Ты как дикая ива: гнешься на ветру, но не ломаешься. А я… я чувствую себя фарфоровой чашкой, которую склеили, но забыли поставить в шкаф. Я боюсь каждого скрипа ворот. Боюсь, что однажды придет не Алексей, а конвой.

Лейла смотрела на неё сверху вниз. В её груди смешались жалость и странная, темная гордость. Да, эта русская женщина владела сердцем Алексея. Она была его душой, его совестью, его светом. Но свет был слабым. Он дрожал на ветру. А Лейла была маслом, которое не давало этому огню погаснуть. Или водой, которая могла его залить.

– Ты мать его сына, – жестко сказала Лейла. – Это твоя сила. Волчица дерется страшнее, когда защищает логово, чем когда защищает себя.

– Я не волчица, Лейла, – Анастасия подняла на неё свои огромные серые глаза, полные слез. – Я просто женщина, которая хочет перестать лгать. Я устала быть мертвой для мира.

Лейла обошла стол и положила тяжелую руку на хрупкое плечо Анастасии. Это был жест не служанки, а старшей сестры – или воина, утешающего раненого.

– Пока мы живы – мы не мертвы. Пей отвар. Петру нужна мать, которая стоит на ногах, а не лежит в лихорадке.

Анастасия послушно сделала глоток. Лейла видела шрам на её шее, скрытый воротником. Метка смерти. И метка любви Алексея.

«Он любит твою слабость, – подумала Лейла, чувствуя укол ревности, острый, как игла у нее на груди. – Он любит то, что должен тебя спасать. А меня спасать не надо. Я сама кого хочешь спасу. И, может быть, именно поэтому я никогда не буду на твоем месте».

– Федор сказал, что в Херсоне за Алексеем следят, – вдруг прошептала Анастасия.

Лейла сжала пальцы на её плече чуть сильнее.

– Пусть следят. Лиса тоже следит за барсом, но барс от этого не перестает быть хищником. Алексей справится. А мы будем ждать. И точить ножи.

Она отошла к печи, скрывая лицо. Ей нужно было заняться делом. Иначе желание закричать от собственного бессилия и скрытой страсти разорвало бы её горло.

Анастасия допивала горький отвар, не зная, что в нескольких шагах от неё стоит женщина, готовая умереть за её мужа, но мечтающая хотя бы раз занять её место в его постели.

ГЛАВА 4. ВИЗИТ ИНКВИЗИТОРА

Июньский полдень давил на степь тяжелой, душной плитой. Воздух дрожал над дорогой, искажая горизонт, словно мир плавился в тигле невидимого кузнеца. Цикады не трещали, а визжали, сходя с ума от зноя. Даже ветер, обычно приносивший облегчение с реки, сегодня был горячим и сухим, набивая рот пылью.

Федор сидел в тени надвратной башни, которую Алексей велел построить под видом голубятни. С этой вышки степь просматривалась на три версты. Федор щурился, глядя на дорогу, ведущую от бахмутского тракта. В его руках был кусок промасленной ветоши и разобранный замок кремневого пистолета.

Он любил оружие. Оно было честным. Если ты за ним ухаживаешь – оно не подведет. С людьми было сложнее.

На дороге показалось облачко пыли. Слишком маленькое для татарского отряда, слишком быстрое для чумацкого обоза.

Федор отложил ветошь и подался вперед. Пыль приближалась, и вскоре из марева вынырнула легкая рессорная бричка, запряженная парой крепких гнедых. Такие экипажи в этих краях были редкостью – местные помещики предпочитали тяжелые колымаги, способные пережить бездорожье, а казаки и вовсе не признавали колес, если под ними не было седла.

Бричка шла ходко, уверенно, словно кучер точно знал, куда править.

Федор нахмурился. Он увидел седока – фигуру в темном, наглухо застегнутом сюртуке и треуголке, надвинутой на лоб. Человек сидел прямо, не откидываясь на спинку, несмотря на тряску.

В памяти Федора всплыл разговор на верфях Херсона. «Сапоги тонкой кожи, петербургские…»

– Нашел-таки, ирод, – прохрипел Федор.

Он быстро собрал пистолет – пальцы работали сами, вслепую, вставляя пружину и затягивая винт. Щелкнул курок. Порох на полке был сухим. Федор сунул оружие за пояс, под широкую рубаху, и проверил, легко ли выходит нож из голенища.

Это был не разбойник. Разбойника Федор уложил бы прямо отсюда, с вышки, из длинноствольного карабина. Но этот человек был страшнее. Он вез с собой не кистень, а закон. А против закона пуля – плохой аргумент, если хочешь, чтобы хозяева остались живы.

Федор спустился во двор. Лейла развешивала белье на веревках, натянутых между яблонями. Увидев лицо Федора, она замерла с мокрой рубашкой в руках.

– Уведи малого в дом, – бросил он ей на ходу, не повышая голоса. – И сама не высовывайся. Гости.

Лейла не стала задавать вопросов. Она мгновенно выронила белье в корзину и свистнула – тихо, по-птичьи. Петр, возившийся с деревянной саблей у крыльца, поднял голову. Лейла сделала знак рукой, и они оба исчезли в дверях дома быстрее, чем тень от облака.

Федор подошел к воротам. Он отпер тяжелый засов, но створки распахивать не стал. Он встал в калитке, перекрывая проход своим мощным телом.

Бричка остановилась в десяти шагах. Пыль медленно оседала на темное сукно сюртука приезжего.

Человек сошел на землю. Он был молод, поджар и неприятно опрятен для человека, проехавшего двадцать верст по степи. Его сапоги были покрыты слоем серой пыли, но пряжки блестели. Лицо было спокойным, с тонкими, интеллигентными чертами, но глаза… Глаза были цепкими и холодными, как у ящерицы, греющейся на камне.

Максим Глебов поправил манжеты и чуть улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз.

– Бог в помощь, добрый человек, – произнес он голосом, в котором слышалась столичная мягкость, но за которой лязгал металл. – Далеко ли до имения князя Вяземского? Боюсь, мой кучер сбился с пути.

Федор сплюнул под ноги, не сводя с него тяжелого взгляда.

– Тут все земли князя Вяземского, барин. Отсюда и до самого горизонта. А сам князь в Херсоне, государеву службу правит. Вам бы на тракт вернуться, здесь дороги нет. Тупик.

Глебов не двинулся с места. Он медленно снял перчатку и достал из кармана белый платок, промокнув сухой лоб.

– Тупик, говоришь? – переспросил он, и в его голосе прозвучало странное удовлетворение. – А мне сказали, здесь хутор «Отрада». И управляет им некая вдова… Алевтина, кажется? Мне бы воды испить, братец. И с хозяйкой перемолвиться. Дело у меня… казенное. По земельной части.

Федор почувствовал, как напряглись мышцы спины. Этот человек знал имя. Он не заблудился. Он пришел на запах.

– Воды дам, – глухо ответил Федор. – А хозяйка не принимает. Хворая она.

– Хворая? – Глебов сделал шаг вперед. Теперь они стояли почти вплотную. Федор чувствовал запах дорогой пудры и мятной воды, исходящий от гостя. – Это печально. Но я, видишь ли, лекарством раньше баловался. Может, помогу чем? От мигрени… или от памяти дурной?

Он смотрел на Федора снизу вверх, но в его позе не было страха. Только азарт игрока, который вскрыл карты противника.

За спиной Федора скрипнула дверь дома.

– Пропусти гостя, Федор, – раздался спокойный, властный голос.

Федор обернулся. На крыльце стояла Анастасия. Она была в простом темном платье, волосы убраны под вдовий чепец. Она держалась прямо, как струна.

Глебов снял треуголку и отвесил изящный поклон, но его взгляд мгновенно метнулся к её шее, скрытой высоким воротом.

– Благодарю вас, сударыня, – произнес он. – Максим Николаевич Глебов, титулярный советник. Ревизор.