Сергей Стариди – Золото Скифов. Кровь Крыма (страница 4)

Анастасия сидела на краю кровати, гладя сына по голове. Петр ворочался, во сне его лицо хмурилось – даже ночью он продолжал вести свои маленькие невидимые битвы.

– Bıçak… (Нож…) – пробормотал он, сжимая кулачок.

Анастасия осторожно разжала его пальцы. Маленькая, теплая ладошка. В ней не должно быть ножа. В ней должно быть перо, или книга, или хотя бы игрушечный солдатик. Но Лейла учила его другому. И Анастасия знала, что Лейла права, но от этого знания сердце сжималось еще больнее.

– Спи, мой родной, – прошептала она, наклоняясь к самому его уху. – Спи, князь.

Она начала напевать. Не те гортанные, резкие мотивы, которые пела ему днем черкешенка, а старую, тягучую мелодию, которую сама слышала в далеком детстве, в поместье под Москвой, когда еще была жива мама.

– Котя, котенька-коток, Котя – серенький лобок… Приди, котя, ночевать, Приди Петеньку качать…

Голос её был тихим, с легкой хрипотцой. В этой песне был запах морозного снега, которого Петр никогда по-настоящему не видел, запах накрахмаленных простыней и спокойствия. Того мира, который сгорел.

Петр вздохнул глубоко, по-детски, и затих. Его дыхание выровнялось.

Анастасия посидела так еще минуту, впитывая тепло сына, словно запасая его впрок. Затем она медленно встала, стараясь не скрипнуть половицей, и подошла к окну.

Ставни были открыты. Луна заливала двор мертвенно-бледным светом. Там, у амбара, темнел силуэт Федора – он не спал, сидя на крыльце с заряженным мушкетом.

«Нас сторожат, как преступников. Или как драгоценность, которую боятся потерять», – подумала она.

Анастасия поднесла руку к лицу, рассматривая её в лунном свете. Кожа огрубела. На большом пальце – мозоль от рукояти плети. На запястье – тонкий шрам от осоки. Это были руки крестьянки Алевтины. Руки, которые умели доить козу, белить стены и заряжать пистолет.

Она распустила ворот платья, чувствуя, как ночная духота липнет к коже. Ей было двадцать четыре. Тело её налилось силой, стало упругим и жадным до жизни, но эта жизнь проходила мимо.

Она вспомнила Алексея.

Не того блестящего офицера в маске, которого полюбила в Петербурге. А того, каким он приезжал сюда – пыльного, уставшего, пахнущего порохом и дешевым табаком. Их встречи были редкими и короткими, как вспышки молнии. В них было мало слов, но много отчаяния. Он брал её не как муж, а как путник, добравшийся до оазиса, пил её жадно, до дна, пытаясь смыть с себя грязь политики и кровь казней.

В эти моменты она чувствовала себя живой. Но потом он уезжал. И она оставалась одна в этой душной комнате.

«Кто я теперь?» – спросила она у своего отражения в темном стекле.

Анастасия Ржевская умерла в 1774 году. Сгорела в пламени пожара. Алевтина – вдова, экономка, тень. Никто. У нее нет права носить фамилию человека, которого она любит. Нет права выйти с ним под руку в свет. Нет права даже умереть под своим именем.

– Золотая клетка в Диком поле, – прошептала она, касаясь пальцами губ, которые помнили поцелуи Алексея. – Ты построил мне дворец из камыша, Алеша. Но стены в нем прозрачные.

Внизу, во дворе, Федор пошевелился, перехватывая ружье. Где-то в степи завыл шакал – плачущий, тоскливый звук.

Анастасия знала: Федор привез не просто плохие новости. Он привез запах конца. Их хрупкое равновесие, купленное ценой стольких жертв, рушилось.

Она отошла от окна и посмотрела на пустую половину широкой кровати. Подушка рядом была холодной. Она легла, свернувшись калачиком, как когда-то в каменном мешке Ивановского монастыря. Но теперь холод шел не от стен. Он шел изнутри.

Она закрыла глаза и представила, что рука, лежащая на её талии – это рука Алексея, а не ее собственная.

– Возвращайся, – прошептала она в подушку. – Возвращайся, пока я еще помню, кто я такая.

Свеча мигнула и погасла, оставив ее наедине с темнотой ночи.

ГЛАВА 3. ЛЕЙЛА – ШЕСТЬ ЛЕТ БЕЗМОЛВИЯ

Сон всегда начинался одинаково. С запаха.

Тяжелого, душного аромата сандала, розового масла и запекшейся крови. Это был запах ее шатра под Кючук-Кайнарджи. Июнь 1774 года.

Во сне Лейла снова была там. Ей двадцать. На ней прозрачные шальвары и жилет, расшитый золотом, который скорее подчеркивает наготу, чем скрывает её. Она лежит на богатых коврах, наклонив голову, ожидая гяура, которого должна соблазнить и выведать тайны русских.

Полог шатра откидывается. Входит он.

Алексей. Тогда он был другим. Моложе, злее, с повязкой на раненом плече, пропитанной сукровицей. От него пахло порохом и конским потом – запахом войны, который всегда возбуждал женщин Востока, знающих, что сила – это единственная валюта.

Лейла поднимает глаза. Она готова. Она знает свое ремесло: как изогнуться, как посмотреть, как пообещать рай одним движением ресниц. Она видит, как его взгляд скользит по ней. Она видит мужской голод – тот самый, вечный, темный. Она ведет его на ложе, ведет ладонями по его груди, по мокрой от пота рубашке. Её руки обвивают его шею. Алексей подается вперед. Его рука скользит по её спине, сжимает тонкую талию.

Но потом происходит то, что снится ей уже две тысячи ночей.

Он выдергивает ятаган из ножен. Звук стали, трущейся о кожу ножен, звучит резко и страшно. Алексей прижимает плоскость холодного клинка к её обнаженной шее, прямо под подбородком. Но он не убивает ее. Он предлагает ей свободу. Говорит ей: «…Я вывезу тебя. В Россию. Дам вольную. Дам золото. Ты будешь жить, Лейла. Будешь сама выбирать мужчин, а не раздвигать ноги по приказу. Выбирай сейчас. Смерть в грязи завтра утром – или жизнь?». И она соглашается. Она отдает ему тайны, которые помогут раздавить турок.

Сцена меняется… они в его шатре, предварительные условия мира подписаны, она с ним вдвоем. Но он не делает шаг вперед. Он не срывает с нее шелк.

– Оденься, – его голос во сне звучит как гром. – Ты свободна.

В этом сне она, как и тогда, не верит. Она подходит к нему, встает на колени, обнимает его ноги, покрытые пылью. Она предлагает ему свое тело как печать их сделки. Она хочет, чтобы он взял плату. Потому что, если он не возьмет её тело, он заберет её душу.

Но он поднимает её с колен. Его руки горячие и жесткие. Он смотрит ей в глаза, и в этом взгляде нет похоти хозяина. Есть боль человека, который сам потерял всё.

– Я не покупаю людей, Лейла. И не беру силой тех, кто не может отказать.

Сон меняется. Шатер растворяется в дыму.

Теперь она видит другое. Тесную кибитку беглецов. Осень. Дождь барабанит по крыше старой избы в ските. Анастасия мечется в горячке, а на руках у Лейлы лежит маленький, синий комочек. Петр. Он родился раньше срока, слишком слабым, чтобы кричать. Он не дышит. Алексей стоит рядом, белый как мел, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Он смотрит на умирающего сына и на обессилевшую жену.

В этот миг Лейла чувствует свою власть. Не женскую, а ведьминскую. Она достает из волос длинную, тонкую стальную иглу.

– Hayat… (Жизнь…) – шепчет она.

Во сне игла кажется огромной. Она втыкает её в точку под носом младенца – резко, точно, туда, где соединяются меридианы жизни и смерти. Точка жэнь-чжун.

Секунда тишины, которая длится вечность. А потом – тихий, жалобный всхлип, перерастающий в крик. Ребенок дышит.

…Лейла проснулась от того, что ей не хватало воздуха.

Она резко села на узкой лежанке. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Темнота хутора была вязкой и тихой, но её тело горело. Кожа была влажной от пота, соски затвердели, а внизу живота тянуло сладкой, ноющей болью.

Её рука привычно метнулась к груди. Там, в маленьком кожаном мешочке, висевшем на шнурке, она нащупала твердый металл. Та самая игла.

Лейла сжала её через кожу. Боль от острого кончика немного отрезвила её.

– Ahmak… (Дура…), – прошептала она в темноту.

Шесть лет. Шесть лет она живет рядом с ним. Она нянчит его сына, которого вытащила с того света. Она охраняет его женщину, которая владеет его сердцем, но не его страстью. Анастасия – это икона. Светлая, чистая, жена. А Лейла – это тень.

Но тени становятся длиннее, когда солнце клонится к закату.

Она откинулась на подушку, слушая дыхание спящего дома. За стеной, в большой комнате, спала Анастасия. Одна. Лейла знала это чувство пустоты в постели. Но у Анастасии была надежда на возвращение мужа. У Лейлы была только эта игла и память о том, как Алексей смотрел на неё тогда, в шатре.

Она знала: он хотел её. Она чувствовала это звериным чутьем все эти годы. Каждый раз, когда он случайно касался её руки, передавая поводья. Каждый раз, когда их взгляды встречались над головой Петра. Он сдерживал себя из чести, из верности этой бледной дворянке.

– Ты – сталь, Алексей, – прошептала черкешенка, закрывая глаза и представляя его лицо. – Но даже сталь плавится, если огонь слишком горяч.

Лейла улыбнулась в темноте. Улыбкой, в которой было мало святости, но много любви – той, что готова и убить, и умереть.

Она достала иглу из мешочка и уколола палец. Капля крови выступила в темноте, черная, как её грех.

– Я спасла твою кровь, Эфенди, – прошептала она. – Теперь ты должен мне мою.

Лейла вышла во двор, когда солнце только коснулось верхушек ковыля, окрасив степь в цвет сырого мяса.

Утро для нее начиналось не с молитвы, а с холодной воды. Она подошла к деревянной лохани и плеснула освежающую влагу себе в лицо. Вода обожгла кожу, смывая остатки душного, порочного сна, но не смывая тоски.