Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 4)

Мальчишки играли четверо на четверо. Воротами были ржавые стойки сушилки и две кирпичины у бордюра. Мяч был старый, потёртый, с серыми швами, но летал хорошо. Игроки орали друг на друга, спорили, смеялись, толкались плечами. Один пацан в майке с американским флагом, не попав по мячу, закричал:

— В чём сила, брат?

Другой, стоявший на воротах, ответил:

— В ногах сила, если они не кривые!

Все заржали, даже тот, кому была реплика.

Миша остановился у качелей, будто просто выбирал, куда идти дальше. На самом деле он смотрел на игру. Не пристально — так, чтобы никто не подумал, что ему хочется. Но смотреть получалось слишком долго.

Мяч катался по двору как живой. Его били, принимали, пропускали, догоняли. Все движения были резкие, бессмысленные и счастливые. Никто не думал, как ступить. Никто не мерил расстояние до подъезда, до лавочки, до тени. Никто не считал, сколько шагов можно пройти быстро, а сколько уже не надо.

Миша поймал себя на том, что делает это автоматически.

До лавочки — шагов двенадцать.

До подъезда — двадцать.

До тени у тополя — восемь.

Если станет нехорошо, можно сесть на бордюр. Если совсем — крикнуть. Хотя кричать он бы, конечно, не стал.

Он разозлился на себя и пнул маленький камешек. Камешек отлетел, стукнулся о железную ножку качелей.

— Эй, московский!

Миша поднял голову.

Загорелый мальчишка из игры смотрел на него, придерживая мяч подошвой. Лет пятнадцать, может, шестнадцать. Волосы короткие, колени в пыли, на локте свежая ссадина.

— Играть будешь?

Вопрос был нормальный. Даже дружелюбный. Но Миша почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Если сказать «не могу» — сразу станет понятно. Если сказать «нельзя» — ещё хуже. Если сказать правду, он перестанет быть парнем у качелей и станет тем, кого нельзя трогать, толкать, звать, обижать, потому что у него сердце.

— Не хочу, — сказал он.

Загорелый пожал плечами.

— Как хочешь.

И игра продолжилась. Продолжилась, и всё. Никто не стал уговаривать, смеяться, спрашивать почему. Это почему-то оказалось обиднее, чем если бы стали. Его отказ приняли так легко, будто он и правда был человеком, который не хочет играть.

Миша отошёл к краю двора, к низкому заборчику перед палисадником. Там росли пыльные мальвы, несколько чахлых ноготков и огромный куст сирени, давно отцветший и теперь просто занимавший место. Отсюда было видно киоск за углом. У киоска стояли двое мужчин с пивом, женщина с пакетом и мальчик в кепке, который считал мелочь на ладони. Над окошком висела выгоревшая реклама мороженого: рожок, покрытый шоколадом, обещал такую радость, какой в настоящем киоске, конечно, не было.

Мяч внезапно вылетел из игры и покатился прямо к Мише.

Он успел бы отбить его обратно сразу. Даже красиво. С ходу, внутренней стороной стопы, как делали во дворе нормальные мальчишки. Нога сама дёрнулась.

Но Миша остановил мяч подошвой.

Аккуратно.

Слишком аккуратно.

И на секунду все посмотрели на него.

— Кидай! — крикнул загорелый.

Миша нагнулся, поднял мяч руками и бросил обратно. Не сильно, но точно. Мяч ударился об асфальт, подпрыгнул, и игра снова забрала его в себя.

— Руками-то все умеют, — сказал кто-то не зло, а просто так, для порядка.

Миша сделал вид, что не услышал.

Он развернулся и пошёл к выходу из двора. Медленно, не потому что боялся, а потому что теперь уже принципиально не хотел ускоряться. Старухи на лавочке проводили его взглядами.

— Далеко-то не уходи, — сказала одна.

Он не ответил.

За углом стало тише. Дворовые крики остались позади, но не сразу исчезли, а ещё некоторое время цеплялись за спину, как репей. Миша шёл вдоль улицы, и город раскрывался перед ним не парадно, а боком: заборы, палисадники, открытые окна, облупленные стены, гаражи с ржавыми воротами, бельё на верёвках, пыльные «Жигули» под деревьями. На одном балконе висел ковёр, на другом сушились детские колготки. Из окна первого этажа пахло жареным луком. Из другого тянуло табачным дымом и раздавался телевизор — именно телевизор, потому что эти звуки ни с чем нельзя было спутать: глухие голоса, реклама, резкая музыкальная заставка, потом снова голоса.

Москва в его памяти была громче, выше, быстрее. Там даже жара казалась занятой: машины, люди, магазины, переходы, метро, ларьки, бесконечное «давай быстрее». Александров был другим. Не тихим — нет. Здесь тоже кричали, торговались, ругались, смеялись, хлопали дверями. Но всё это происходило так, будто время можно было слегка придержать рукой.

Миша сначала решил, что это скучно.

Потом понял, что не совсем.

У города были слои. Не такие, как в Москве, где старое пряталось за новым или новое лезло поверх старого без спроса. Здесь всё лежало рядом. Киоск со жвачками и дешёвыми сигаретами — и за ним вдруг купол. Реклама пейджеров на столбе — и под ней кривой деревянный дом с наличниками. Два пацана у магазина обсуждают, где достать кассету с «Дискотекой Аварией», чтобы не ехать через весь город переписывать у двоюродного брата. А чуть дальше указатель: «Александровская слобода».

Миша остановился у этого указателя.

Стрелка была синяя, краска местами облезла. Туристы, наверное, смотрели на неё как на обещание экскурсии. Местные, скорее всего, вообще не смотрели. Для них слобода была просто там. Как вокзал, рынок, озеро, пыль, август и бабки на лавочках.

Он пошёл по направлению стрелки.

Идти одному оказалось лучше, чем стоять во дворе. Здесь никто не звал играть и не спрашивал, почему он не хочет. Можно было двигаться в своём темпе и делать вид, что этот темп выбран, а не назначен.

Солнце било в затылок. Миша перешёл на теневую сторону улицы. Тень была редкая, дырявая, но всё равно помогала. Он прошёл мимо магазина с мутной витриной, где были выставлены банки кофе, конфеты в коробках и пирамидка из бутылок лимонада. Возле двери висело объявление: «Требуется продавец». Ниже кто-то шариковой ручкой приписал: «И совесть».

Миша усмехнулся.

Дальше улица немного поднималась. За деревьями уже угадывались стены и купола. Не так, как на картинке в книге, не торжественно, не в музейной тишине. Рядом ехала пыльная «девятка», у обочины стоял мужик в шлёпанцах и ел мороженое, две женщины тащили сумки с рынка. Но от этого старые стены казались даже более настоящими. Они не нуждались в тишине. Они пережили царей, опричников, революции, войны, очереди, ваучеры, новые деньги, старые страхи и теперь спокойно смотрели на ларьки, пиво, кассеты и мальчишек, которые думали, что двадцать первый век начался специально для них.

Миша вспомнил страницу из книги: Александровская слобода, государев двор, Иван Грозный, опричнина. В какой-то момент отсюда управляли страной. Сюда приезжали послы. Здесь принимали решения, от которых у людей менялись жизни, имена, имущество, головы. А теперь по той же земле ходили туристы в панамах, местные подростки с мороженым и он, московский парень с аптечным пакетом у бабушки на кухне.

Ему понравилась эта мысль.

Прошлое не исчезало. Оно просто переставало объяснять, что оно прошлое. Оставались стены, книги, чужие рассказы, обрывки легенд, и если сложить их правильно, можно было почти увидеть то, чего уже нет.

Почти.

Он дошёл до небольшого пятачка у киосков. Здесь было оживлённее. Один киоск торговал газетами и мелочью, другой — мороженым, водой, жвачкой и сигаретами. За стеклом лежали батончики, шоколадки, пачки «Love is…», дешёвые зажигалки, батарейки, какие-то яркие наклейки. Над окошком болталась табличка «Пломбир». Изнутри глухо доносилось радио, но из-за треска было не разобрать, песня это или реклама.

Перед киоском стояли две девочки с мокрыми волосами — видимо, с реки. У одной на плече висело полотенце, другая держала пакет с семечками. Они смеялись над чем-то своим и пахли водой, солнцем и дешёвым шампунем. Миша невольно подумал, что бабушка сразу бы определила: с речки, одни, без взрослых, волосы мокрые, простудятся, а ещё наверняка бегали.

Он отвернулся к газетному киоску, чтобы не смотреть на них слишком явно.

На витрине лежали газеты с лицами политиков, сканворды, журналы с актёрами, программа телепередач. Рядом висела свежая афиша какого-то концерта в доме культуры и выцветший лист с объявлением о наборе на экскурсию по музею-заповеднику. Всё было слегка криво, пыльно и по-настоящему.

Миша уже хотел подойти ближе, когда у соседнего киоска что-то глухо стукнуло, потом послышался возмущённый женский голос:

— Девочка, ты куда руки тянешь? Сначала деньги!

— Я не тяну, я показываю!

— Ага, знаю я вас, показывальщиков.

Миша повернул голову.

У окошка киоска стояла девчонка примерно его возраста, может, чуть младше. Загорелая, в выцветших джинсовых шортах и красной майке, с мокрыми от пота или воды волосами, собранными кое-как, так что пряди выбивались у висков. В одной руке она держала смятые купюры, другой пыталась удержать под мышкой большой зелёный арбуз. Арбуз явно был для неё тяжёлый и всё время съезжал вниз, но девчонка не сдавалась.

— У меня деньги есть, — сказала она. — Просто если я его отпущу, он укатится. Вы же потом первая будете кричать, что я вам тут витрину разбила.

— Положи на землю.

— На такую землю? Вы серьёзно? Он же потом будет со вкусом Александрова.