Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 3)

— На месте.

Бабушка посмотрела на него поверх очков. Очки она надевала только для газет и таблеточных инструкций, но почему-то сейчас они уже были на ней.

— Не умничай.

— Ба, ну что ты хочешь услышать? Всё нормально. Врач сказал — без перегрузок. Я понял.

— Ты понять-то понял. А делать будешь по-своему.

— Я ничего не сделал.

— Пока.

Он отломил оладью вилкой. Оладьи были горячие, с хрустящими краями, внутри мягкие. Он не хотел показывать, что соскучился по ним, поэтому ел медленно, почти равнодушно.

Бабушка налила себе чай, но пить не стала. Сидела напротив и смотрела, как он ест. Потом встала, взяла блистер, выдавила таблетки на ладонь и положила ближе к его тарелке.

— Сначала доешь.

— Я помню.

— Хорошо, что помнишь. Память — полезная вещь.

Она сказала это обычно, без нажима, но Миша почему-то поднял глаза. Бабушка уже отвернулась к плите, будто ничего особенного не произнесла.

— Мама звонила? — спросил он.

— Звонила. Сказала, чтобы ты не спорил.

— Конечно.

— Отец вечером позвонит.

— Тоже скажет, чтобы я не спорил?

— Если умный, скажет.

Миша усмехнулся.

— Значит, скажет.

Бабушка поставила сковородку в раковину. Он резко встал, чтобы отнести тарелку, но она тут же обернулась. Взгляд её скользнул не к тарелке, а к его груди, к тому месту, где под футболкой стучало сердце.

Всего на секунду.

Миша заметил. Сделал вид, что нет.

— Сиди, — сказала она.

— Ба, тарелку я донести могу.

— Можешь. Но не надо вскакивать.

— Я не вскакивал.

— А что делал?

— Элегантно поднялся.

— Элегантно сядь обратно.

Он сел. И почувствовал, что злится уже не на неё, а на себя. Потому что она боялась — и имела на это право. Потому что он понимал — и от этого злился ещё сильнее.

После еды он выпил таблетки, демонстративно запив их большим глотком чая.

— Довольна?

— Нет, — сказала бабушка. — Но спокойнее.

Он хотел сказать что-нибудь резкое, но в этот момент за окном снова закричали мальчишки. Миша повернулся.

Во дворе играли в футбол. Четверо пацанов гоняли мяч между лавочкой и железной горкой. Один, загорелый, в растянутой майке, резко сорвался за мячом, почти упал, удержался, засмеялся и побежал дальше. Легко, без мысли. Так, будто тело было просто телом, а не списком условий мелким шрифтом.

Миша смотрел дольше, чем хотел.

— После трёх можешь выйти, — сказала бабушка за спиной. — Сейчас самое пекло.

— Угу.

— Недалеко.

— Угу.

— И не бегай.

Он не обернулся.

— Да понял я.

За окном мальчишка догнал мяч у самого подъезда, ударил пяткой, промахнулся и расхохотался. Остальные закричали на него, но тоже смеялись.

Миша смотрел на них и вдруг ясно понял: здесь все жили быстрее, чем он. Даже этот двор. Даже этот ленивый, пыльный, сонный Александров, куда его отправили «на воздух» и «под присмотр».

Все — быстрее.

А ему снова предстояло учиться не отставать так, чтобы никто не заметил.

После трёх жара не ушла. Она просто перестала быть прямой и стала вязкой.

Солнце уже не било в окно под тем же углом, но воздух во дворе всё равно стоял неподвижный, плотный, как тёплая вода. Миша вышел из подъезда и сразу почувствовал, что футболка липнет к спине. Под козырьком подъезда пахло пылью, кошками и нагретым бетоном. Где-то на верхнем этаже хлопнула форточка, потом зашипело радио, поймало обрывок песни и снова утонуло в треске.

— Куда? — спросила одна из старух на лавочке.

Вопрос был задан не потому, что ей было интересно, а потому что она сидела здесь и отвечала за границы двора.

— Погулять, — сказал Миша.

— Далеко не ходи.

Он едва удержался, чтобы не спросить, они тут все сговорились или у них в Александрове такой приветственный обычай.

Вторая старуха подняла голову от вязания:

— Анна-то знает?

— Знает.

— Ну смотри.

Она сказала это с такой интонацией, будто весь город уже однажды смотрел и ничего хорошего из этого не вышло.

Миша сунул руки в карманы шорт и пошёл к середине двора.

Двор за время его обеда не изменился, но теперь, оказавшись внутри, он казался более чужим. От окна всё выглядело проще: мальчишки гоняют мяч, девчонки сидят на качелях, старухи сторожат подъезд, кто-то слушает музыку. Обычный двор. А вблизи у каждого было своё место, свой порядок, свои невидимые права. Вот здесь играли. Вот там сидели. Вот у песочницы валялись велосипеды. Вот к лавочке у тополя лучше не подходить, потому что там двое парней постарше делали вид, что им уже всё можно.

Миша не знал, куда в этом порядке поставить себя.

Из окна второго этажа орал магнитофон. Песня была знакомая, но из-за плохих колонок и дворового эха слова разлетались на куски. Под окном сидели три девочки лет четырнадцати-пятнадцати, ели мороженое и смотрели на играющих так, будто сами назначали победителей. У одной на коленях лежал журнал с яркой обложкой, у другой — кассета, которую она перематывала карандашом — чтобы не тратить заряд батареек в плеере. На асфальте рядом таяло белое пятно от пломбира: кто-то уронил и не стал поднимать.