Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 2)

— В электричке не стоял?

— Нет.

— По переходу не бежал?

Миша выдохнул и посмотрел куда-то поверх её панамы — на вокзальную крышу, на голубое выцветшее небо, на провода.

— Ба, я только что вышел из поезда. Я ещё ничего не успел нарушить.

— Вот и хорошо, — сказала Анна Петровна. — И начинать не надо.

Она повернулась и пошла к выходу с платформы. Миша двинулся рядом, чуть отставая. Ему хотелось обнять её или хотя бы сказать что-нибудь нормальное, но после проверки сумки, лекарств и перехода это было уже невозможно. Всё тёплое внутри сразу становилось колючим.

У вокзала было шумно. Автобус фыркал у остановки, таксисты лениво предлагали довезти, женщина продавала пирожки из картонной коробки, накрытой полотенцем. У ларька с газетами висели обложки с большими лицами политиков, рядом — выгоревшая афиша фильма, где кто-то чёрным маркером приписал: «БРАТ 2 — СИЛА». Два пацана у киоска спорили, кто прав — Данила или тот, который «в Америке главный». Один говорил так уверенно, будто лично был в Чикаго.

Из другого ларька доносилась музыка. Что-то бодрое, летнее, туповатое, с припевом, который, казалось, прилипал к зубам. Продавщица в синем халате обмахивалась газетой и смотрела на улицу с лицом человека, которому август давно надоел.

— У вас тут всё по-прежнему, — сказал Миша.

— А что должно было измениться? — спросила бабушка.

— Не знаю. Двадцать первый век всё-таки.

— Век двадцать первый, а люди те же.

Они перешли привокзальную площадь. Асфальт был горячий, мягкий на вид, хотя подошвы, конечно, не проваливались. Автобусная остановка дрожала в мареве. За ней тянулась улица с невысокими домами, заборами, тополями и киосками. Где-то дальше, за крышами и проводами, виднелись купола — не близко, но достаточно, чтобы напомнить: этот город старше всех их разговоров, лекарств, электричек и ларьков.

— Сразу домой? — спросил Миша.

— А куда?

— Ну… пройтись.

Бабушка остановилась и посмотрела на него снизу вверх. Из-за маленького роста её строгий взгляд всегда получался особенно обидным: приходилось наклонять голову, чтобы быть отчитанным.

— Пройдёшься. После еды. И после таблеток.

— Ба, я приехал не лечиться.

— А зачем?

— Просто на лето.

— Вот и полечишься просто на лето.

Он отвернулся, чтобы она не увидела, как его передёрнуло.

— У нас уговор, — сказала бабушка уже тише. — На озеро один не ходи. На солнце долго не стой. Таблетки после еды. И не бегай, Мишенька. Ты мне обещал.

Она сказала это не громко. Даже не строго. Но в словах было что-то такое, от чего спорить стало труднее. Не просьба, не приказ — почти заклинание.

Миша сжал ремень рюкзака.

— Ба, я не маленький.

— Вот именно, — сказала Анна Петровна. — Поэтому должен понимать.

До дома они шли почти молча.

Бабушка жила в старой пятиэтажке недалеко от тихой улицы, где тополя росли так густо, что в подъезде даже днём было зеленовато. Двор Миша помнил с детства: кривые качели, железная горка, песочница с досками по краям, лавочка у подъезда и вечно перекошенная сушилка для белья. Но каждый год двор становился меньше. Или это он становился выше.

На лавочке сидели две старухи. Они поздоровались с Анной Петровной и сразу посмотрели на Мишу так, будто уже всё о нём знали.

— Приехал? — сказала одна.

— Приехал, — ответила бабушка.

— Вырос-то как.

Миша кивнул с максимально нейтральным лицом. «Вырос-то как» говорили все бабушки мира, даже если видели тебя неделю назад.

В подъезде пахло кошками, влажной тряпкой, пылью и старой краской. Стены были выкрашены снизу зелёным, сверху грязно-белым. На первом этаже кто-то оставил детский велосипед с облезлой красной рамой. Бабушка сразу сказала:

— Не спотыкайся.

— Я вижу.

— Видит он.

На третьем этаже она открыла дверь, и Мишу встретил знакомый запах квартиры: жареное тесто, сухие травы, книжная пыль, мыло, старые обои и что-то лекарственное — не сильное, но постоянное. Так пахло у бабушки всегда, и от этого запаха почему-то одновременно хотелось сбежать и остаться.

— Руки мой, — сказала она. — Потом за стол.

— Я рюкзак только поставлю.

— Рюкзак поставишь после рук. В поезде за что держался?

Спорить было бесполезно. Миша прошёл в ванную, открыл тугой кран. Вода сначала плюнула ржавчиной, потом пошла холодная. Он умылся, подставил под струю запястья и задержал их там дольше, чем нужно. В зеркале над раковиной отражался какой-то усталый парень с дороги. Вроде он. Вроде нет.

На кухне уже стояла тарелка с оладьями. Рядом — сметана, варенье в гранёной розетке, чай в стакане с подстаканником и маленькая тарелка с двумя таблетками.

Миша сел и сразу уставился на таблетки.

— После еды, — сказала бабушка.

— Я знаю.

— Если знаешь, не смотри на них так, будто они тебя чем-то оскорбили.

— Они меня как раз и оскорбили.

— Оладьи ешь. Они тебя не оскорбляли.

Кухня была маленькая, но в ней помещалась вся бабушкина власть. Газовая плита с коричневыми ручками, клеёнка на столе, хлебница из пожелтевшего пластика, календарь с видом Александровского монастыря, банки с вареньем на полке, маленький телевизор «Рекорд» в углу и радио на подоконнике. Радио потрескивало, ловило то музыку, то чей-то голос, то рекламу, в которой обещали счастье за подозрительно небольшие деньги.

За окном двор жил своей жизнью. Кто-то хлопнул подъездной дверью. Мальчишки закричали. Мяч ударился о стену дома.

— В школе как? — спросила бабушка.

— Нормально.

— «Нормально» — это оценка или отсутствие бедствия?

— И то и другое.

— Класс какой теперь?

— Десятый будет.

— От физкультуры освободили?

— Частично.

— Что значит частично?

— То и значит. Не бегать, не сдавать нормативы, не прыгать. Остальное можно.

— А сердце?