Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 1)

Сергей Стариди

Вклад до востребования

Часть первая. Не бегай

Электричка уходила из Москвы медленно, будто тоже не хотела тащиться в эту жару за город.

Сначала за окном ещё мелькали серые платформы, гаражи, стены с облезлыми объявлениями, одинаковые пятиэтажки, заборы, какие-то склады, краны и грязные полосы пустырей, где трава выгорала до цвета старой пакли. Потом всё это стало реже, ниже, просторнее. Между станциями появились дачи, огороды, покосившиеся заборы, берёзы у переездов и женщины с сумками, ждущие, пока электричка прогрохочет мимо и поднимет вдоль насыпи сухую пыль.

В вагоне было душно. Форточки открыли почти все, но толку от них не было: внутрь врывался горячий воздух, пахнущий железом, пылью, чьим-то варёным яйцом и мокрой газетой. На деревянных лавках сидели дачники с сумками, пакеты шуршали, бутылки с водой перекатывались под ногами, какая-то бабка ругалась с мужчиной из-за места, хотя свободных мест хватало. Ей, видимо, нужно было поругаться.

Миша сидел у окна и держал на коленях рюкзак.

В рюкзаке лежали две футболки, шорты, книга, кассетный плеер с наушниками, запасные батарейки, кассета с криво подписанной обложкой «Кино / Сплин / разное» и белый пакет из аптеки. Пакет мать сунула ему перед самым турникетом на Ярославском вокзале, будто без этого пакета поезд мог не тронуться.

— Только не потеряй, — сказала она. — И бабушке сразу отдай. Там всё по списку.

— Мам, я не дебил.

— Я знаю, что ты не дебил. Поэтому не спорь.

Она хотела добавить ещё что-то, но в последний момент только поправила ему ворот футболки, и от этого Мише стало особенно противно. Не потому, что он не любил мать. Любил. В шестнадцать лет поправленный матерью ворот был почти публичным унижением.

Отец не поехал провожать. Позвонил утром с работы, когда Миша ещё запихивал в рюкзак футболки, и сказал бодро:

— Отдохнёшь, на воздухе побудешь. Там тебе лучше будет, чем в Москве.

Все говорили это одинаково: «тебе лучше будет». Так, будто он сам не мог решить, где ему лучше. Так, будто его жизнь состояла из мест, где ему назначено быть лучше.

Миша вытащил книгу. На обложке был Иван Грозный — суровый, бородатый, с глазами человека, который уже всё решил и теперь ждёт, когда остальные догадаются. Книгу он взял почти назло. Бабушка жила в Александрове, а Александров — это слобода, опричнина, монастырские стены, царские палаты, смерть царевича, кровь на тёмном полу, если верить одним книгам, и скучные исторические споры, если верить другим. Миша любил такие места больше, чем курорты. В курортах надо было купаться, бегать, загорать, играть в мяч и радоваться телом. А с телом у него были сложные дипломатические отношения.

Он открыл книгу на заложенной странице, но читать не смог. Буквы расплывались от жары и раздражения.

Напротив сидели две женщины лет сорока и обсуждали цены на сахар.

— При Ельцине хоть понятно было, что бардак, — говорила одна. — А сейчас вроде порядок обещают, только денег от этого больше не стало.

— Зато молодой, — отвечала другая.

— Кто молодой?

— Ну этот. Президент.

— Молодой не профессия.

Миша отвернулся к окну.

На соседней лавке мальчишка лет одиннадцати вертел в руках мобильный телефон. Не звонил — просто играл в «Змейку» на маленьком монохромном экране. Хотя телефон был небольшой, обычный кирпичик Nokia, всё равно он держал его так, чтобы видели все. Его отец, толстый мужчина в майке, иногда говорил:

— Положи. Аккумулятор посадишь.

Мальчишка послушно клал телефон на колени, ждал полминуты и снова брал.

Миша смотрел на него с тем презрением, которое обычно состоит наполовину из зависти. У них в классе мобильник был только у Пашки Белова. Пашка всем давал подержать, но звонить не давал никому. Говорил, что минута стоит как обед, хотя Миша подозревал, что он просто жадина.

Электричка дёрнулась, замедляясь у очередной платформы. В вагон вошёл мужчина с газетами под мышкой и прохрипел:

— Комсомолка, Аргументы, сканворды, свежие!

Никто особенно не заинтересовался. Тогда он прошёл дальше, зацепив Мишу пакетом по плечу.

— Осторожнее, — сказал Миша.

Мужчина даже не обернулся.

Поезд снова тронулся. Станции тянулись одна за другой, названия становились всё менее московскими. Миша всё-таки надел наушники, нажал кнопку на плеере. Плёнка хрипнула, зажевала начало песни, потом пошла ровнее. Музыка отгородила его от женщин, газет, яиц и разговоров про цены.

Но от собственных мыслей музыка не спасала.

В Александров его отправляли каждый год, но в этом августе всё раздражало сильнее обычного. Наверное, потому что он уже не был маленьким, а с ним всё ещё разговаривали так, будто он мог разбиться от неправильного движения. Мать сказала: «Бабушка присмотрит». Отец сказал: «Тебе нужен режим». Врач сказал: «Без геройства». Все трое произнесли разные слова, но смысл был один: живи потише.

Живи потише.

Миша ненавидел эту невысказанную формулу. От неё хотелось сделать что-нибудь глупое и громкое. Например, выйти во двор и играть в футбол до темноты. Или прыгнуть с высокого берега в воду. Или пробежать от станции до бабушкиного дома, просто чтобы доказать, что может.

При одной мысли о беге он машинально положил пальцы на запястье. Пульс был частый, но ровный. Он тут же убрал руку, будто кто-то мог заметить этот жест и понять о нём лишнее.

За окном уже пошли леса. Низкое солнце било в стекло, и Миша видел в нём своё отражение: худое лицо, тёмные волосы, слишком серьёзный взгляд. На вид обычный. Почти обычный.

Это «почти» всегда всё портило.

Когда объявили Александров, вагон зашевелился. Люди начали поднимать сумки, пакеты, авоськи, коробки с рассадой, хотя до остановки оставалось ещё несколько минут. Миша тоже встал, забросил рюкзак на плечо, взял дорожную сумку и протиснулся к выходу.

На ступеньках электрички он задержался. Платформа была залита белым августовским светом. Жара ударила в лицо сразу, плотная, сухая, совсем не такая, как в Москве. Москва летом пахла асфальтом, бензином и горячей пылью. Здесь пахло железной дорогой, травой, солнцем, чем-то печёным из ближайшего ларька и далёкой водой, которую ещё нельзя было увидеть.

Миша спрыгнул на платформу, и сердце на секунду стукнуло сильнее — не больно, просто резко.

Он снова хотел коснуться груди, но удержался.

На другом конце платформы уже стояла бабушка.

Анна Петровна Сафонова была маленькая, сухая и прямая, как палка, которой подпирают помидоры на грядке. На ней было светлое платье в мелкий рисунок, выгоревшая панама и серая сумка через плечо. Она не махала рукой, не улыбалась широко, не причитала, как чужие бабушки в кино. Она смотрела внимательно и строго, будто Миша был не внук, а посылка, которую надо принять по описи и сразу проверить на повреждения.

— Доехал? — спросила она, когда он подошёл.

— Нет, ба. Остался в Москве.

Она поджала губы, но в глазах мелькнула улыбка.

— Язык свой острый привёз. Вижу. Сумка тяжёлая?

— Нормально.

— Дай.

— Ба, я сам.

— Я не сказала, что понесу. Я сказала — дай.

Она взяла сумку за ручку, будто взвешивая. Потом вернула.

— Лекарства где?

— В рюкзаке.

— Не в сумке?

— В рюкзаке.

— Пакет целый?

— Ба.

— Что «ба»? Я спрашиваю.

— Целый.

— Воду пил?

— Пил.