Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 30)

— Какие ребята?

— Обычные.

— Обычные — это не ответ.

— Ба, нормальные ребята. Местные. Димка, Ксюха, Санька.

— Санька, — повторила она так, будто имя само по себе было подозрительным.

— Он магнитофон чинит.

— Это должно меня успокоить?

— Не знаю. Меня немного успокоило.

Бабушка посмотрела строго, но не удержалась — уголок рта едва дрогнул. Потом снова стала серьёзной.

— Миша, я не могу ходить за тобой по всему городу.

— И не надо.

— Значит, ты должен говорить, куда идёшь.

— Я сказал бы, ты бы не пустила.

— Может быть.

— Вот.

— Это не «вот». Это как раз причина говорить.

Он молчал.

— Я не запрещаю тебе дружить, — сказала бабушка после паузы. — И гулять не запрещаю.

— Только озеро, вода, солнце, бег, жара и всё интересное.

— Всё опасное.

— Для тебя всё опасное.

— Для тебя не всё безопасное.

Он хотел ответить резче, но усталость вдруг догнала его целиком. В руках была тяжесть, в ногах — дорога, в голове — озеро, шум, Лера, корень, вода, смех. Ссориться сил уже не было.

— Я правда не бегал, — сказал он тише.

Бабушка посмотрела на него. Уже не строго.

— Я верю.

Это почему-то оказалось неожиданно.

— Тогда…

— Но ты устал. И я вижу.

Он опустил глаза.

— Я нормально.

— Я знаю твоё «нормально».

Он взял таблетку, запил водой. Не стал спорить. Бабушка заметила и это.

— Если уж идёшь, — сказала она, — говори куда. И не бегай.

— Я же сказал: не бегал.

Они посмотрели друг на друга.

И оба поняли, что говорят о разном.

На следующий день он всё равно проснулся рано.

Книга про Грозного лежала на столе, но Миша не сразу взял её в руки. Сначала посмотрел на полотенце, которое за ночь высохло на спинке стула. Потом на рюкзак. Потом на карту.

День уже начинался не с вопроса, выйдет ли он из дома.

А с вопроса, во сколько он окажется у киоска.

Через несколько дней это перестало быть событием и стало маршрутом.

У киоска продавщица уже не спрашивала каждый раз, воды ему или пломбир. Иногда просто открывала морозильник и говорила:

— Смотри сам, что осталось.

Лера появлялась то раньше, то позже. Иногда сидела на бортике с мелом. Иногда приходила с семечками. Один раз явилась с огромным огурцом, надкусанным с одного конца, и сказала:

— Завтрак чемпионов.

— Чемпионов чего?

— Выживания у тётки.

Они шли к озеру через вокзал, через переход, через частный сектор. Миша уже знал, где нужно свернуть, у какого забора не подходить близко, где хозяин хуже собаки, где продавщица у «Продуктов» сидит на табуретке и обмахивается картонкой, где тень появляется раньше всего.

— Почти местный, — сказала Лера однажды, когда он сам повернул к тропинке между заборами.

— Не оскорбляй.

— Это комплимент.

— Для кого?

— Для тебя.

Он шёл уже легче. Не быстро — нет. Он не становился другим человеком за три дня. Дорога всё равно была длинной, жара всё равно цеплялась к спине, а сердце всё равно оставалось сердцем. Но теперь он знал, где можно сбросить шаг так, чтобы это выглядело естественно. Где Лера сама замедлится, потому что «скучный участок». Где можно купить воду, если бабушкиной не хватит. Где начинается запах сосен.

На озере он больше не стоял у края тени, как человек, который пришёл проверять чужое счастье. Снимал рюкзак, доставал полотенце, заходил в воду осторожно, но без прежней неловкой торжественности. Димка всё равно орал:

— Профессор, давай с помоста!

Миша всё равно отвечал:

— Я выше этого.

Ксюха говорила:

— Нет, ты ниже. Помост выше.

Санька спорил с магнитофоном, магнитофон проигрывал не всегда.

Иногда они уходили не на озеро, а к Серой. Там было теснее, мельче, больше камней и мокрых подростков у стен слободы. Лера показывала, где лучше сидеть, чтобы не выгнали взрослые, а Миша рассказывал ей что-нибудь про Грозного, бояр или царевичей. Лера слушала минуту, потом обязательно перевирала:

— То есть царь приехал в Александров, потому что в Москве все надоели?

— Примерно, но так нельзя говорить.