Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 32)
Она подняла с земли маленький камешек и бросила в воду. Камешек плюхнулся совсем близко, даже без попытки подпрыгнуть.
— Не умеешь, — сказал Миша.
— И что?
— Ничего. Просто наблюдение.
— Осторожнее. Наблюдение — это уже почти признание.
Он усмехнулся. Фраза была старая, киосковая, но здесь прозвучала иначе. Тише.
Лера взяла другой камешек, повертела в пальцах и не бросила.
— Я сюда иногда ухожу, — сказала она. — Когда там слишком все.
— Где там?
— Везде. На пляже. У тётки. Дома. В голове.
Миша посмотрел на воду. У корней она была тёмная, с зелёными нитями травы. Дальше блестела ровнее, спокойнее. На основном берегу кто-то крикнул: «Димка, не дури!» — и сразу стало ясно, что Димка всё-таки дурит.
— Ты же любишь, когда шумно, — сказал он.
— Люблю.
— Тогда почему уходишь?
Лера пожала плечами.
— Потому что иногда все думают, что если ты шумная, значит, у тебя внутри тоже всё шумное и простое.
Она сказала это почти небрежно. Но после слов не стала сразу шутить, и от этого они сделались важнее.
— А на самом деле не простое? — спросил Миша.
— Не знаю. Иногда простое. Иногда нет.
— У всех так.
— Вот именно. Но дома у меня есть двоюродная сестра. Она тихая, аккуратная, учится без троек и пьёт чай, не проливая на скатерть. И все почему-то уверены, что это лучший вид человека.
— А ты проливаешь?
— Я просто живу.
— Опасная привычка.
— Очень.
Она бросила камешек. Тот ударился о воду и сразу утонул.
— В Александрове проще, — сказала Лера. — Тут я просто Лерка. Не «будь потише», не «сиди нормально», не «ты же девочка», не «посмотри на Олю». Просто Лерка.
— И это хорошо?
— Это свободно.
Миша провёл рукой по сухим иголкам. Они кололись, цеплялись за пальцы, оставляли на коже тонкие пыльные полоски.
— А ты? — спросила Лера.
— Что я?
— Ты где просто Миша?
Он хотел ответить сразу. Что он и есть просто Миша. Что вопрос глупый. Что философский кружок опять открылся без разрешения.
Но почему-то не ответил.
На воде шевелилась рябь. Солнце стало ниже, и свет уже не бил в глаза, а ложился длинными полосами между соснами. На дальнем берегу кто-то включил магнитофон громче, потом сразу тише.
— Не знаю, — сказал Миша. — У бабушки я в режиме.
— В смысле?
— Таблетки, вода, не перегреться, не устать, не бегать, не волноваться, не забыть, не сделать глупость.
— А дома?
— Дома примерно то же самое, только другими голосами.
Лера молчала.
— Я ненавижу слово «режим», — сказал он. — Оно звучит так, будто жизнь — это санаторий с расписанием. Подъём, завтрак, прогулка, осторожно, ещё осторожнее, не туда, не так, хватит.
— А хочется?
— Не знаю. Чтобы иногда не через стекло.
— Через стекло?
— Ну… — он сам удивился, что сказал это. — Все бегают, кричат, прыгают, делают глупости. А ты вроде рядом, но как будто смотришь из окна. Всё видно, но ничего нельзя.
Лера опустила взгляд на свои ступни у воды. Пошевелила пальцами.
— Со мной тоже через стекло?
Миша не сразу понял, как ответить так, чтобы не получилось слишком прямо.
— С тобой я иногда забываю, что оно есть, — сказал он наконец.
Она повернулась к нему.
— Это сейчас было честно?
— Не уверен.
— Попробуй ещё.
— С тобой я меньше думаю, что нельзя.
Лера перестала улыбаться.
Совсем ненадолго. На секунду. Потом снова подняла камешек, будто он был очень важен.
— Я же не заставляю тебя бегать, — сказала она.
Сказала легко. Почти буднично.
Миша тоже сделал вид, что это просто фраза.
— Пока нет.
— А надо?
— Нет.
— Ну вот.