Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 20)

Миша машинально поправил лямку.

— Что с ним?

— Он выглядит виноватым.

— Это просто рюкзак.

— У вас в Москве даже рюкзаки с выражением лица.

Он не удержался и усмехнулся.

Лера довольно кивнула, будто именно этого и добивалась.

— Ну что, профессор, переводим тебя с музейного уровня на водный?

— А если я ещё не прошёл музейный?

— Прошёл. Нудно, но прошёл.

— Спасибо за высокую оценку.

— Не благодари. Водный сложнее.

Она пошла первой — к улице, которая вчера тянулась вглубь города, туда, где не было ни стен, ни туристов, ни удобного оправдания про историю.

Миша посмотрел ей вслед, потом на киоск, потом на белые следы карты на асфальте.

В кармане лежали оставшиеся бабушкины монеты. В рюкзаке — книга, а под ней полотенце, которого как бы не было.

Он сделал шаг.

— Только не беги, — бросила Лера через плечо.

Миша остановился.

Она обернулась и улыбнулась, не понимая, куда попала.

— Шучу. Тут пока всё равно негде.

— Очень смешно, — сказал он.

— Я старалась.

И она снова пошла вперёд.

Он двинулся за ней. Не быстро. Но уже и не нарочно медленно.

Дорога к Дичковскому озеру началась.

Сначала дорога почти не отличалась от вчерашней.

Те же киоски, тот же пыльный асфальт, те же окна, раскрытые настежь, будто квартиры пытались выдохнуть накопленную за ночь духоту. Только теперь Лера вела его не к слободе, не к белым стенам и не к месту, где можно было спрятаться за историей. Она шла в другую сторону — туда, где город становился менее знакомым и всё меньше напоминал открытку для приезжих.

— Вообще-то озеро не в ту сторону, — сказал Миша, когда они миновали поворот к слободе.

— Правда? — Лера даже не обернулась. — А я-то думала, его ночью переставили к монастырю.

— Я просто уточнил.

— Ты всё время уточняешь. Наверное, у вас в Москве без уточнений люди теряются.

— У нас в Москве люди как раз теряются с уточнениями.

— Значит, правильно, что тебя вывезли.

Она свернула во двор между двумя пятиэтажками. Миша на секунду замедлился: дорога выглядела не как дорога, а как чужая территория. Слева сушилось бельё, справа у подъезда стоял старый «Москвич» с открытым капотом, над ним склонился мужчина в майке. На лавочке девочка лет восьми кормила хлебом тощую кошку. Из окна первого этажа пахло жареным луком и чем-то сладким, может, вареньем.

— Это срезка? — спросил Миша.

— Это правильный путь.

— А неправильный?

— По улице, где солнце, машины и скучные люди.

— Понятно. Мы идём по интересным людям.

— Мы идём по тени.

Она сказала это так буднично, что Миша не сразу понял: Лера заметила, что он держится теневой стороны.

Он поправил рюкзак. Полотенце под книгой лежало слишком ощутимо, будто внутри рюкзака был не кусок ткани, а признание.

Они вышли к более широкой улице. Впереди показался вокзал — знакомый, но теперь почему-то другой. Вчера он был местом прибытия, границей между Москвой и бабушкиным Александровом. Сегодня оказался просто частью маршрута. У остановки стояли люди с сумками, таксист курил у машины, женщина продавала пирожки из коробки, накрытой полотенцем. По рельсам где-то за зданиями прошёл состав: сначала донёсся гул, потом металлический перестук, потом короткий свист.

— Через вокзал? — спросил Миша.

— Ага.

— Озеро на другом конце города?

— Ну не в соседнем подъезде.

— Ты вчера сказала: для нормального человека недалеко.

— Так я и сейчас так считаю.

— А для приезжего?

— Для приезжего всё далеко, пока он ноет.

— Я не ною.

— Пока да.

Они прошли мимо вокзальной площади. Миша невольно посмотрел на платформы. Где-то там вчера он спрыгнул из электрички, и сердце стукнуло резко, просто от жары и движения. Тогда Александров был местом, куда его привезли. Теперь он сам уходил через него дальше.

Это было не то же самое.

Лера шла быстро, но не бежала. Иногда останавливалась у края тротуара, будто проверяла, успевает ли он, и тут же делала вид, что просто смотрит на дорогу. Миша видел это. И не понимал, злиться ему или нет.

После вокзала они перешли железнодорожную линию по переходу. Под ногами глухо отдавал металл, пахло нагретыми шпалами, пылью и машинным маслом. Внизу тянулись рельсы, уходили в обе стороны, как две блестящие линии, по которым можно было вернуться в Москву или уехать ещё дальше. Миша задержал взгляд на путях.

— Не отставай, профессор, — сказала Лера уже с другой стороны.

— Я не отстаю.

— Тогда почему ты там?

— Размышляю о судьбе железных дорог.

— Размышляй быстрее.

За переходом город изменился.

Пятиэтажки стали реже. Появились частные дома, заборы, палисадники, яблони за сеткой, собаки за воротами. У одного дома стояли два велосипеда, прислонённые к штакетнику. У другого в тени старой яблони спал рыжий пёс и даже не поднял головы, когда они прошли мимо. Дорога стала пыльнее, тише, шире. Асфальт местами кончался, начиналась утоптанная земля с колеями от машин.

Здесь не было туристов. Не было указателей к слободе. Не было белых стен, за которыми можно было представить Грозного, послов и опричников. Здесь были заборы, куры за сеткой, старые «Жигули», женщина в халате у калитки, мальчишка с велосипедом и лето, которое не объясняло, зачем оно существует.