Сергей Стариди – Вклад до востребования (страница 17)

— Миша…

— Нет, правда. А то я почти забыл, что я не все.

Бабушка закрыла глаза на секунду. Когда открыла, голос у неё стал тише.

— Я не так сказала.

— Так.

— Я сказала, что тебе надо думать.

— Я только этим и занимаюсь! — сорвалось у него. — Думаю, можно, нельзя, далеко, жарко, быстро, не быстро. Мне уже кажется, что у меня не сердце больное, а вся жизнь по инструкции.

Он сам испугался, как громко это вышло.

Бабушка молчала.

Из двора донёсся смех. Кто-то хлопнул мячом о стену. Потом ещё раз. Ровно, гулко, свободно.

Миша смотрел на стол. На таблетки. На хлеб. На прозрачные крупинки соли возле помидоров.

— Я просто хочу пойти на озеро, — сказал он уже тише. — Не умереть. Не доказать. Просто пойти.

Бабушка медленно выдохнула.

— Сердце, Миша, не всегда предупреждает заранее.

Он поднял глаза.

— Что?

— Сердце. Оно не как голова. Голова может дурить долго, а сердце иногда решает сразу.

— Очень утешительно.

— Я не утешаю.

— Заметно.

— Я прошу.

Это было хуже.

Если бабушка запрещала, можно было злиться. Если проверяла — отбиваться. Если ворчала — отшучиваться. Но когда она просила, у Миши внутри всё сбивалось.

— Только не бегай, Мишенька, — сказала она.

Не «не ходи».

Не «не купайся».

Именно это.

Он резко поднялся.

Бабушка сразу посмотрела на его грудь, и от этого он ещё сильнее разозлился.

— Да что вы все с этим бегом?

— Миша.

— Я не бегаю! Я вообще почти ничего не делаю! Все вокруг бегают, плавают, прыгают, орут, живут как хотят, а я должен везде ходить шагом и отчитываться, как дышал!

Он замолчал.

Слова повисли в кухне горячие и некрасивые. Он понимал, что перегнул. Бабушка не была виновата в его сердце. Но она была рядом, а значит, ей и досталось.

Анна Петровна встала, подошла к окну и прикрыла форточку, хотя в комнате сразу стало душнее.

— Таблетки выпей, — сказала она.

Голос был ровный.

Слишком ровный.

— Ба…

— Таблетки, Миша.

Он сел. Выпил. Вода была тёплая, невкусная. Таблетка на секунду застряла в горле, и он запил ещё.

Бабушка стояла у окна спиной к нему. На улице уже темнело медленнее, чем ему хотелось. Двор шумел. Где-то далеко, может, у киоска, может, у соседнего дома, снова включили радио. Мелодия была бодрая, летняя, совсем не подходящая к этой кухне.

— Я не хочу тебя держать, — сказала бабушка, не оборачиваясь.

Миша молчал.

— Ты думаешь, я не понимаю? Понимаю. Тебе шестнадцать. Тебе хочется, чтобы все отстали. Чтобы можно было как всем.

Она помолчала.

— Только у всех своё «как всем». Понимаешь?

— Нет.

— Поймёшь.

— Обожаю этот ответ.

Она обернулась.

— Не обижайся на меня.

Он хотел сказать: «Я не обижаюсь». Но это было бы неправдой.

— Я спать пойду, — сказал он.

— Рано ещё.

— Почитаю.

— Про Грозного?

— Угу.

— Там тоже все думали, что знают, как правильно.

— Ба.

— Всё. Иди.

В своей комнате он не стал включать свет. Сел на подоконник, как вчера. За окном вечер был густой, тёплый. Двор постепенно превращался из дневного в ночной: старухи расходились, мальчишки ещё пытались доиграть в темноте, девчонки у качелей смеялись тише, взрослые звали детей домой. Из открытого окна напротив доносилась музыка, потом чей-то голос: «Сделай потише, мать ругается». Потом снова музыка, только тише.

На столе лежала книга. Он открыл её, но не прочитал ни строки.

В голове было не про Ивана Грозного, не про слободу, не про опричнину и не про царевича. В голове была Лера, которая шла по бордюру, не глядя под ноги. Лера, которая говорила: «Если сидеть, оно само мимо пройдёт». Лера, которая собиралась показать ему нормальное лето.

Нормальное лето.