Сергей Стариди – Вивариум (страница 3)

— Старый козел, — беззвучно артикулировали ее губы.

Маша спускалась по широкой мраморной лестнице. Ступени были стерты миллионами подошв до состояния скользкой, волнообразной поверхности. Она смотрела только под ноги. Раз. Два. Три. Каждый шаг отдавался в позвоночнике глухим толчком. Ее тело начинало «отпускать». Искусственное напряжение мышц, которое она удерживала в кабинете — эта поза покорной жертвы, сжатые колени, опущенные плечи — уходило, сменяясь крупной, неприятной дрожью.

Это был «отходняк». Резкое падение уровня кортизола. Ей хотелось пить. Во рту стоял приторный, тошнотворный привкус чужого желания, словно она наелась несвежего мармелада.

Она толкнула тяжелую входную дверь плечом, не утруждая себя тем, чтобы коснуться ручки ладонью. Улица встретила ее ударом ветра. Холодный, сырой весенний воздух, смешанный с выхлопными газами проспекта, показался ей чистейшим кислородом после спертого духа профессорского склепа.

Маша отошла к колонне, в «мертвую зону», где не было камер наблюдения. Руки дрожали. Она вытащила пачку тонких сигарет с ментоловой капсулой. Щелкнула зажигалкой. Огонек заплясал на ветру. Первая затяжка была глубокой, жадной, до боли в диафрагме. Дым обжег горло, ментол заморозил слизистую. Стерилизация. Она выдохнула струю дыма вверх, в серое, нависшее небо. Вместе с дымом из нее выходила грязь.

Телефон в кармане завибрировал. Артем. Он не выдержал паузы. Он ждал, глядя на экран, как верный пес ждет у двери. Маша не спешила. Она сделала еще одну затяжку, глядя на экран, на мигающее имя. Пусть помучается. Пусть уровень его тревожности достигнет пика. На пятом виброзвонке она провела пальцем по стеклу.

— Ну? — голос Артема сорвался на фальцет. В нем была паника, смешанная с надеждой. — Маш? Ты молчишь. Он что... он отказал?

Маша прислонилась спиной к шершавому камню колонны. Она закрыла глаза.

— Он не мог отказать, Тёма, — ее голос звучал глухо, устало, но в нем был металл. — Ключи у меня.

В трубке повисла тишина. Потом — шумный, облегченный выдох.

— Да ладно... Серьезно? Просто так отдал?

Маша усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой.

— «Просто так» даже кошки не родятся. Я купила их, Тёма. Валютой, которой у тебя нет. Надеждой. — Она сунула руку в карман, пальцы нащупали холодный металл связки ключей и гладкий лак украденной ручки. Два трофея. Один — для дела, второй — для души.

— Он... он трогал тебя? — голос Артема стал ниже, в нем проснулась ревность собственника. Та самая, которая ей была нужна. Ревность, которая делает его послушным.

— А ты бы хотел, чтобы трогал? — она выпустила дым в трубку, словно могла отравить его через связь. — Ты ведь возбуждаешься от этого, правда? От мысли, что этот старый боров мог лапать то, что принадлежит тебе.

— Маша, прекрати, — пробормотал он. — Я просто волнуюсь.

— Успокойся, Ромео. Он даже не дышал. Боялся спугнуть. Я для него — икона. А иконы не лапают, на них молятся. — Она открыла глаза и посмотрела на площадь перед университетом. Студенты сновали туда-сюда. Маленькие, серые фигурки. Биороботы с прошитыми программами: «учеба — работа — ипотека — смерть». Они смеялись, пили кофе из картонных стаканчиков, обсуждали какую-то чушь.

— Собирай вещи, — скомандовала она, отбрасывая окурок. Он упал в грязную лужу и зашипел. — Купим вина. И мяса. Мы едем на бойню.

— На какую бойню? — не понял Артем.

— На дачу, Тёма. На дачу. Я хочу, чтобы к вечеру мы были там. Я хочу смыть с себя этот день.

— Понял. Я заеду за тобой через час.

— Через сорок минут. Не опаздывай.

Она сбросила вызов. Маша сунула телефон обратно в карман. Сжала в кулаке ключи так, что грани врезались в кожу. Боль отрезвляла. Она посмотрела на город. Серые коробки зданий, бесконечный поток машин, смог. Гигантский, бетонный лабиринт. Все они — и этот профессор с его потными ладошками, и Артем с его щенячьей преданностью, и эти студенты — все они просто крысы в чьем-то эксперименте. Разница была лишь в одном. Маша решила, что в этом эксперименте она будет не подопытной. Она будет лаборантом.

Она оттолкнулась от колонны и пошла к дороге, стуча каблуками как молотком, забивающим гвозди в крышку гроба чьей-то нормальной жизни.

Глава 2

Стеклянные створки автоматических дверей разъехались с тихим, пневматическим вздохом, выпуская их из сырых сумерек вечера в пространство, где времени суток не существовало.

Гипермаркет «Лента» на выезде из города напоминал гигантский, стерильный ангар для криогенной заморозки. Здесь, под высокими потолочными балками, опутанными кишками вентиляционных труб, царил вечный, безжалостный полдень. Свет был не просто ярким — он был агрессивным. Люминесцентные лампы, выстроенные в бесконечные ряды, источали холодный спектр, от которого кожа живых людей приобретала оттенок несвежего воска, а синяки под глазами становились чернильными провалами.

Маша шагнула за порог первой. Удар кондиционированного воздуха был ощутимым, физическим. Это был мертвый воздух. В нем не было молекул жизни, пыльцы или бензина. Он прошел через сотни фильтров, был охлажден, обезвожен и насыщен искусственными ароматизаторами. Здесь пахло озоном от высоковольтных ламп, дешевым перегретым пластиком упаковок и едва уловимым, сладковатым душком гниения, который в таких местах всегда пытаются замаскировать запахом выпечки и гриля. Запах «пластикового рая».

Маша двигалась между рядами с той хищной, режущей пространство уверенностью, с какой акула входит в косяк рыб. Она не просто шла — она рассекала этот густой, гудящий воздух. Ее каблуки цокали по полированному бетону пола, и этот звук был единственным живым ритмом в какофонии магазина.

Вокруг стоял гул. Это был низкочастотный инфразвук работающих холодильных установок — тысяч компрессоров, которые боролись с теплом, чтобы сохранить тонны биомассы в состоянии товарного вида. К нему примешивалась музыка. Какая-то невнятная, оптимистичная попса, прошедшая лоботомию битом. Музыка, созданная специально для того, чтобы отключить критическое мышление и заставить руку тянуться к полке. «Купи. Съешь. Выброси. Повтори».

Артем плелся следом, толкая перед собой огромную металлическую тележку. Ему досталась «хромая». Левое переднее колесико отчаянно вибрировало и издавало высокий, пронзительный визг на каждом обороте. Ии-и-и. Ии-и-и. Этот звук сверлил мозг. Артем пытался выровнять ход, наваливаясь на ручку всем весом, но тележка жила своей жизнью, постоянно уводя его влево, в ряды с дешевыми макаронами и майонезом в ведрах. Он чувствовал себя глупо. Нелепо. Носильщиком при госпоже. Но когда он смотрел на прямую спину Маши, обтянутую тонкой тканью блузки, на ритмичное движение ее бедер, раздражение сменялось тягучим, теплым чувством в паху. Она была здесь чужеродным элементом. Слишком яркая, слишком злая, слишком живая среди этих бесконечных полок с консервированным горошком.

— Нам нужно мясо, — сказала Маша, не сбавляя темпа. Она не смотрела на ценники. Она вообще не смотрела на цифры. Ее взгляд скользил по полкам, выхватывая только эстетику. Блеск фольги. Матовую черноту премиальных упаковок. Геометрию бутылок. Для нее этот поход был актом присвоения. Она брала вещи не потому, что была голодна, а потому, что хотела заполнить ими пустоту внутри себя. Заткнуть дыру, через которую вытекала ее самооценка.

Они проходили мимо отдела с фруктами. Горы яблок, натертых воском до состояния бильярдных шаров. Идеально желтые бананы, дозревшие в газовых камерах. Клубника — огромная, красивая и абсолютно безвкусная, как пенопласт.

Артем поймал на себе взгляд проходящей мимо женщины. Женщина была грузной, в заношенном, бесформенном плаще, с лицом серого, землистого цвета. Она толкала тележку, доверху набитую акционным молоком и крупой. В ее глазах, когда она смотрела на Машу, смешались зависть и осуждение. Классовая ненависть в миниатюре. Маша перехватила этот взгляд. Она не отвернулась. Она улыбнулась — широко, агрессивно, скаля ровные, отбеленные зубы.

— Что-то не так? — громко спросила она. Женщина испуганно дернулась, прижала к груди сумку и ускорила шаг, скрываясь за стеллажом с туалетной бумагой.

— Зачем ты так? — тихо спросил Артем, пытаясь усмирить визжащее колесо.

— Как? — Маша искренне удивилась. — Я просто поздоровалась. Она смотрела на меня так, будто я украла ее пенсию.

— Она просто устала, Маш.

— Усталость — это выбор, Тёма. Она выбрала быть жертвой. А мы... — она резко остановилась перед входом в мясной отдел. Холод здесь стал ощутимее, пробирая до костей. — А мы выбрали быть хищниками.

Она повернулась к нему. Ее лицо в мертвенном свете ламп казалось фарфоровой маской. Зрачки были расширены.

— Ты ведь хочешь быть хищником, Артем? Или ты хочешь толкать тележку с гречкой до конца жизни?

Артем сглотнул. В горле пересохло.

— Я с тобой, — хрипло ответил он. — Ты же знаешь.

— Тогда не жалей их, — она кивнула в сторону исчезнувшей женщины. — Они — корм. Статистика. Биомасса для удобрения таких, как мы. Она развернулась и шагнула в царство красного цвета и холода. В мясной отдел.

Температура здесь упала резко, словно они пересекли невидимую климатическую границу. Если в основном зале царила прохлада, то здесь был настоящий полюс холода. На улице, за толстыми стенами ангара, был май. Там, в сумерках, пахло мокрой землей, распускающимися почками и бензином. Там жизнь бурлила, пробивалась сквозь асфальт, орала кошачьими свадьбами.