Сергей Стариди – Вивариум (страница 4)

Здесь, под слепящим светом ламп, жизнь была остановлена, расчленена и упакована в вакуум.

Маша поежилась. Холод лизнул ее голые щиколотки, заставил кожу на руках покрыться пупырышками. Ей это нравилось. Этот холод бодрил, заставлял чувствовать границы собственного тела.

Вдоль стены тянулись бесконечные ряды открытых холодильных витрин — белые эмалированные ванны, в которых покоилась плоть. Свинина, говядина, баранина. Куски тел. Фрагменты мышц, которые когда-то бегали, дышали, чувствовали боль. Теперь это был просто товар. Красное на белом. Эстетика скотобойни, доведенная до стерильности операционной.

Маша замедлила шаг. Она шла вдоль витрин, скользя взглядом по этикеткам. «Лопатка». «Вырезка». «Грудинка». Она остановилась у секции с мраморной говядиной. Это была элита мясного мира. Стейки «Рибай» и «Стриплойн», упакованные в плотный, глянцевый пластик. Каждый кусок лежал на черной подложке, как драгоценность в бархатной коробке.

Маша наклонилась ниже, почти касаясь носом стекла, отделяющего ее от холода. Под пленкой, в углу упаковки, скопилась темная, густая жидкость. Сукровица. Сок смерти.

— Смотри, Тёма, — она ткнула пальцем в стекло, оставляя на нем жирный, матовый отпечаток. — Посмотри на этот кусок. Артем припарковал скрипящую тележку рядом. Он посмотрел на ценник. Четыре тысячи за килограмм. Он мысленно пересчитал остаток на карте. Внутри все сжалось от привычного спазма бедности, но вслух он лишь хмыкнул. — Красивое. Мраморное.

— Дело не в красоте, — Маша говорила тихо, завороженно глядя на прожилки жира, пронизывающие красную мякоть. — Похоже на Игоря Петровича, правда? Она выпрямилась и посмотрела на Артема. В ее глазах плясали злые искры. — Такое же рыхлое. Такое же старое. Видишь этот жир? Это его холестерин. Это его лень. Это его дорогие костюмы, под которыми прячется дряблое, бесполезное тело.

— Только Игорь Петрович уже с душком, — Артем попытался поддержать игру, хотя сравнение вызывало у него тошноту. — А это хоть свежее.

— Свежее... — протянула Маша задумчиво. Она снова посмотрела на мясо. — Знаешь, в чем разница? Этот кусок честнее. Он не притворяется интеллектуалом. Он не цитирует Блока, пока пялится на твои сиськи. Он просто лежит и ждет, когда его сожрут.

Она резко протянула руку. Ее пальцы, с идеальным маникюром, сомкнулись на упаковке самого дорогого рибая. Она сжала мясо. Пластик хрустнул. Палец вдавился в мягкую плоть, оставляя вмятину. Маша почувствовала податливость материала. Это было приятно. Властно. Она взяла вторую упаковку. Третью.

— Маш, это... это дофига стоит, — тихо сказал Артем. Его голос дрогнул. — Мы точно всё это съедим?

Маша медленно повернула к нему голову.

— Мы не будем это есть, Тёма. Мы будем это жрать. Она подняла упаковки над тележкой и разжала пальцы. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Тяжелые, влажные звуки ударов мяса о металлическое дно тележки прозвучали как пощечины. — Я хочу, чтобы мы были дикарями, — прошептала она. — Я хочу крови. Я хочу чувствовать вкус жизни, которую мы отнимаем. Мы пожарим это мясо на его гриле, на его углях. Мы превратим его стерильный садик в пещеру неандертальцев.

Она схватила еще одну упаковку — огромный кусок свиной шеи, жирный, белесый.

— А это — для Виктора, — усмехнулась она. — Шутка. Хотя он бы оценил.

Артем смотрел на гору мяса в тележке. Красные пятна на дне решетки. Это выглядело жутко. Словно они везли расчлененный труп. Но Маша уже потеряла интерес. Она вытерла руки влажной салфеткой, брезгливо сморщив нос, будто коснулась чего-то грязного.

— Пошли за вином, — бросила она.

Она пошла дальше, цокая каблуками. Артем навалился на ручку тележки. Колесо взвизгнуло: Ии-и-и. Он толкал перед собой килограммы чужой плоти, купленные на деньги, которых у него почти не было, ради девушки, которая считала его чем-то вроде этого мяса — полезным ресурсом, который можно использовать и выбросить. Но он толкал. Потому что в этом холоде, рядом с ней, он чувствовал себя живым.

Они вынырнули из ледяного кармана мясного отдела в относительное тепло алкогольного ряда. Здесь свет преломлялся иначе. Он играл на стеклянных боках бутылок — зеленых, коричневых, прозрачных. Это был алтарь забвения. Ряды тянулись вверх, к самому потолку, обещая мгновенное решение всех проблем за умеренную (и не очень) плату.

Маша остановилась у полки с красными сухими винами. Ее пальцы скользили по этикеткам, игнорируя названия сортов винограда. Ей было плевать на терруар, на год урожая, на нотки черной смородины или дуба. Она искала цифры. Тысяча. Две. Три.

— Вот это, — она вытянула бутылку тяжелого итальянского кьянти. — И вот это.

Она взяла еще одну. И еще.

— Четыре, — решила она. — Я хочу напиться. Я хочу смыть этот день изнутри. Я хочу забыть этот вонючий кабинет, его потные ладошки и этот взгляд побитого спаниеля.

Она посмотрела на Артема. Он стоял, вцепившись в ручку тележки, бледный, с выражением покорной обреченности на лице.

— Ты же заплатишь, Тёма? — ее голос стал мягким, вкрадчивым. Это была ловушка. — Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо?

Артем кивнул. Он знал, что на карте после этого останется ноль. Абсолютная пустота. Но этот жест — возможность купить ей «хорошо» — давал ему иллюзию контроля. Иллюзию того, что он мужчина, добытчик, спонсор ее капризов.

— Конечно, — выдавил он. — Бери что хочешь.

Маша улыбнулась. Не ему — бутылке.

— Мы будем пить деньги, Тёма. Самый вкусный коктейль.

Они двинулись к кассам. Тележка теперь была тяжелой. Мясо, вино, какие-то бессмысленные дорогие сыры с плесенью, экзотические фрукты, которые сгниют быстрее, чем их съедят. Это была оргия потребления. Пир во время чумы их личной финансовой катастрофы.

У зоны касс, в этом лабиринте импульсивных покупок, где жвачки и шоколадки кричат «купи меня напоследок», Маша резко затормозила. Ее взгляд упал на полку с контрацептивами. Яркие, кричащие упаковки. «Удовольствие», «Продление», «Ультратонкие». Маркетинг, продающий безопасность и стерильный секс.

Она протянула руку и взяла самую большую упаковку. Двенадцать штук. Покрутила в руках, читая надписи, словно выбирала конфеты. Потом подняла глаза на Артема. Взгляд был оценивающим, насмешливым. Она смотрела на его пах, потом на коробку, потом снова на него.

— Хватит? — она изогнула бровь. В этом вопросе был вызов. Тест на состоятельность.

Артем почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он стоял посреди магазина, окруженный людьми, и его девушка публично обсуждала его сексуальную выносливость, держа в руках коробку резинок. Ему было стыдно. Но сквозь стыд пробивалось острое, горячее возбуждение. Она унижала его, но она планировала использовать это с ним.

— Я... я постараюсь, чтобы не хватило, — пробормотал он, стараясь не смотреть по сторонам.

Маша фыркнула. Короткий, жестокий звук.

— Герой, — бросила она. — Смотри не сотрись до дыр.

Она небрежно швырнула упаковку в тележку. Коробочка упала поверх сырого мяса и дорогого вина. Три составляющих их уикенда: плоть, алкоголь и латекс.

— На кассу, — скомандовала она, отворачиваясь. — Я устала ждать.

Они подошли к ленте транспортера. Очередь двигалась медленно, как вязкая патока. Маша начала постукивать ногтями по металлической ручке тележки. Цок. Цок. Цок. Ритм ее нетерпения нарастал. Ей нужен был конфликт. Ей нужно было выплеснуть адреналин, который бурлил в крови после кражи, после унижения профессора, после этой гонки потребления. И она нашла свою жертву.

Впереди стояла та самая женщина в плаще — «серая шейка». Она выкладывала на черную резиновую ленту свой скудный паек: пакет молока, батон, упаковку самых дешевых сосисок, состав которых на девяносто процентов состоял из сои и туалетной бумаги.

Пик. Пауза. Пик. Звук сканера был монотонным, как писк кардиомонитора у умирающего. Этот ритм убивал время. Убивал ощущение исключительности момента.

Маша стояла, вцепившись пальцами в ручку тележки. Ее ногтями можно было резать стекло. Цок. Цок. Цок. Она отбивала по металлу ритм своего раздражения. Ей казалось, что эта очередь крадет ее жизнь. Что каждая секунда, проведенная здесь, среди запаха пота и дешевого платика, делает ее такой же, как они. Обычной.

За кассой сидела девушка. Молодая. Может быть, ровесница Маши. Но на этом сходство заканчивалось. У кассирши была тусклая, жирная кожа с россыпью воспаленных угрей на подбородке. Волосы, стянутые в крысиный хвост, давно не видели хорошего шампуня. В ее глазах, обведенных темными кругами, плескалась бесконечная, тупая усталость. На бейджике было написано: «Стажер Светлана».

Светлана работала медленно. Ее руки двигались как в воде. Она брала товар, искала штрих-код, проводила над сканером. Иногда сканер не срабатывал, и она, вздыхая, вбивала цифры вручную.

— Господи, — громко сказала Маша. Не кому-то конкретно. В пространство. — Можно быстрее? Мы здесь состаримся.

Женщина в плаще втянула голову в плечи, пытаясь стать невидимой. Она начала суетливо запихивать свои сосиски в пакет, роняя мелочь. Монеты зазвенели по полу, раскатываясь в разные стороны. Унизительный звук бедности.

Светлана подняла глаза. Тяжелые, пустые глаза рыбы.

— Девушка, я не могу быстрее. Терминал виснет. Голос у нее был такой же тусклый, как и лицо.

Маша почувствовала, как внутри нее поднимается холодная, чистая волна злости. Это было топливо. Ей нужно было кого-то ударить, чтобы сбросить напряжение после кабинета профессора. И Светлана была идеальной грушей.