Сергей Стариди – Вивариум (страница 2)

— Проходите, проходите, — бормотал он, не глядя ей в глаза, а сканируя ее силуэт. — Я как раз... гм... просматривал ведомости.

Маша отлипла от двери. Она двигалась плавно, подавляя естественное желание хищника прыгнуть. Ей нужно было другое — мимикрия. Она сделала шаг. Еще один. Каждый шаг — это вторжение в его личное пространство. Она видела, как он напрягся. Как дернулся кадык на его дряблой шее. Он боялся ее. И он хотел ее. Этот коктейль эмоций делал его предсказуемым, как простейший организм под микроскопом.

— Извините, что отвлекаю, Игорь Петрович, — ее голос зазвенел идеально настроенным колокольчиком. Чистый, виноватый, с легкой хрипотцой, намекающей на интимность. — Я знаю, у вас много работы перед сессией.

Она подошла к столу, но не села. Она знала это правило доминирования: кто стоит, тот выше. Но она использовала это иначе. Она стояла, чтобы дать ему возможность осмотреть себя. Она чувствовала его взгляд физически. Это было похоже на прикосновение влажной губки. Взгляд полз по ее коленям, по бедрам, задерживался на пуговицах блузки, поднимался к шее. Он раздевал ее. В своей голове, в этом душном кабинете, он уже разложил ее на столе, сдвинув в сторону ведомости.

Ей захотелось вымыться. Содрать с себя кожу щеткой. Но внешне она осталась безупречной куклой. Она лишь слегка склонила голову набок, открывая шею еще больше. «Смотри. Желай. Страдай».

— Присаживайтесь, Машенька, — он наконец жестом, широким и влажным, указал на стул для посетителей.

Стул был низким. Специально подобранным так, чтобы сидящий оказывался ниже уровня глаз профессора. Мебельная манипуляция. Дешевый трюк для поддержания иерархии. Маша опустилась на сиденье. Она сделала это медленно. Технично. Колени плотно сжаты — поза скромницы. Но в момент, когда она садилась, подол юбки скользнул вверх по нейлону, открыв ноги на пять сантиметров выше колена. Всего на секунду. Вспышка бледной кожи в полумраке кабинета.

Она услышала звук. Влажный, чмокающий звук в тишине. Профессор сглотнул. Его глаза за стеклами очков расширились, зрачки дрогнули. Он зафиксировал этот кусок плоти, как голодная собака фиксирует кусок мяса.

— Итак, — он поспешно нацепил очки обратно, пытаясь вернуть себе лекторский бас, но голос предательски дал петуха. — С чем пожаловали? Вопросы по курсовой? — Стиль у вас... бойкий, но глубины не хватает. Академической, так сказать, основательности.

Он положил руки на стол. Маша уставилась на эти руки. Это были руки женщины в климаксе. Бледные, пухлые, лишенные волос. Кожа была мягкой, как у утопленника, пролежавшего в воде три дня. Ногти были аккуратно подстрижены, но имели желтоватый оттенок — грибок или табак? Эти руки дрожали. Едва заметный тремор. Правая рука накрыла левую, пытаясь унять дрожь.

Маша подняла глаза на его лицо. Теперь она включила «жертву» на полную мощность.

— Я знаю, Игорь Петрович, — она вздохнула, позволив плечам безнадежно опуститься. — В этом-то и проблема. Я... я в тупике.

Тишина сгустилась. Настенные часы громко отсчитывали секунды его падения. Тук. Тук. Тук. Она слышала его дыхание. Тяжелое, со свистом на выдохе. У него наверняка гипертония и забитые холестерином сосуды. Это было тело, которое предавало своего хозяина. И сейчас она собиралась нажать на болевые точки этого тела.

— В тупике? — он подался вперед, навалившись грудью на стол. Пиджак натянулся, рискуя лопнуть по швам. Запах его пота стал резче, ударил ей в ноздри аммиачной волной. — Но почему? Вы способная студентка...

Маша чуть подалась ему навстречу, сокращая дистанцию до интимной.

— Мне негде писать, — прошептала она. — В общежитии... там ад.

Она сделала паузу, давая его больному воображению дорисовать картину. Она знала, что он сейчас представит. Потные тела, скрип кроватей, стоны за стеной. Она видела, как его лицо пошло пятнами. Он возбуждался от одной мысли о чужом разврате. Вуайерист.

— Мне нужна тишина, — закончила она, глядя ему прямо в переносицу. — Мне нужно место, где я смогу... отдаться работе. Полностью.

Слово «отдаться» она произнесла чуть тише. Это был код активации. Игорь Петрович замер. Его влажные пальцы впились в сукно стола. Он понял. Или подумал, что понял. Рыба заглотила наживку. Крючок вошел в мягкое нёбо.

Игорь Петрович начал нервно постукивать пальцами по зеленому сукну. Тук-тук-тук. Аритмия нерешительности. Он боролся с остатками профессиональной этики, как организм борется с вирусом, но иммунитет был ослаблен годами воздержания.

— Знаете, Мария... — его голос стал вязким, словно он говорил с набитым ртом. — У меня есть... место. Дача. Недалеко от города.

Маша не улыбнулась. Улыбка сейчас разрушила бы напряжение. Она лишь медленно моргнула — жест согласия, жест принятия.

— Дача? — переспросила она шепотом. — Но это же... ваше личное пространство.

— Пустое пространство, — поспешно добавил он, махнув рукой. Жест был широким, барским, но ладонь дрожала. — Я там редко бываю. Жена... бывшая жена... любила там ухаживать за розами. А теперь только тишина. И библиотека.

Он запнулся на слове «жена». Фантомная боль ампутированного брака. Маша зафиксировала это: старая рана, в которой можно ковырять пальцем.

— Вы могли бы... поработать там. Пару дней, — он посмотрел на нее поверх очков. Взгляд был мутным, умоляющим. — А я бы заехал в субботу. Проверить... отопление. И вашу работу.

Рубикон был перейден. Он предложил сделку. Не вслух, но на языке феромонов и интонаций все было сказано: «Я даю тебе убежище, ты даешь мне надежду на доступ к твоему телу».

Маша медленно поднялась со стула. Скрип ножек по паркету прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Она не ответила. Она начала движение. Она обходила стол по дуге, вторгаясь в его «священную зону» за кафедрой. Это было грубое нарушение территориальных границ. В дикой природе альфа-самец бы атаковал. Но Игорь Петрович был бетой, деградирующим в омегу. Он вжался в кожаную спинку кресла, парализованный ее приближением.

Маша подошла вплотную. Теперь она нависала над ним. Она чувствовала тепло, исходящее от его грузного тела — жар воспаления. Запах его одеколона здесь был невыносим, к нему примешивался кислый дух застарелого страха и мятной жвачки, которой он пытался заглушить перегар или запах лекарств.

— Вы спасаете меня, Игорь Петрович, — произнесла она, глядя сверху вниз на его лысину, покрытую бисером пота.

Он судорожно дернул ящик стола. Звук деревянных полозьев напомнил хруст суставов. Рука нырнула в темноту ящика и вернулась с металлом. Связка ключей ударилась о столешницу. Тяжелый, глухой звук. На кольце болтался нелепый брелок — потертый кожаный прямоугольник с логотипом дорогой автомобильной марки, которой у него никогда не было. Карго-культ успеха.

Он не убрал руку сразу. Его влажная, пухлая ладонь накрыла ключи. Он держал их. Он не хотел отдавать контроль. Это был момент торга. Глаза профессора шарили по ее телу, сканируя живот, грудь, шею. Он искал подтверждение, что плата будет внесена.

Маша наклонилась. Ее волосы, пахнущие холодной синтетической свежестью, коснулись его щеки. Она накрыла его руку своей. Контраст был шокирующим. Ее ладонь была ледяной и сухой. Его — горячей и мокрой, как тесто. Она сжала его пальцы. Не ласково — жестко. Как врач, фиксирующий пациента перед уколом.

— Я не забуду этого, — прошептала она ему в самое ухо. Ее дыхание обожгло его кожу. Она видела, как на его виске судорожно забилась синяя, вздутая вена. Он был на грани гипертонического криза от возбуждения.

Пока ее правая рука сжимала его потную ладонь, удерживая его внимание в точке физического контакта, левая рука Маши скользнула по краю стола. Движение было текучим, незаметным, отработанным до автоматизма клептомана. На краю зеленого сукна, на мраморной подставке, лежала дорогая перьевая ручка. «Parker», тяжелый, черный лак, золотое перо. Его фаллический символ власти. Инструмент, которым он ставил оценки, решая судьбы.

Маша подцепила ручку мизинцем и безымянным пальцем. Одно движение — и холодный гладкий корпус скользнул в ее ладонь, спрятавшись в рукаве блузки. Он ничего не заметил. Его мир сузился до ощущения ее руки на его руке и ее запаха. Его периферийное зрение отключилось. Когнитивная слепота.

— Отпустите, — тихо скомандовала она.

Игорь Петрович выдохнул — сипло, с хрипом, словно из проколотой шины. Его пальцы разжались. Он сдался.

Маша не спешила убирать руку. Она провела большим пальцем по тыльной стороне его ладони, собирая влагу его пота. Это было обещание грязи. Затем она резко выпрямилась, подхватив ключи правой рукой. Левая рука, сжимающая украденную ручку, спокойно опустилась вдоль тела.

Теперь у нее было всё. Доступ к его убежищу. И его символ власти, который она украла просто потому, что могла. Мелкий трофей. Зуб, вырванный у дряхлого льва.

— В субботу, — бросила она, отступая к двери.

Игорь Петрович сидел неподвижно, глядя на свою пустую ладонь, которая все еще хранила холод ее прикосновения. Он выглядел оглушенным, как животное после удара током. Он еще не знал, что его уже выпотрошили.

— До свидания, Игорь Петрович.

Дверь за ней закрылась. Маша оказалась в коридоре. Первым делом она разжала левый кулак. Черная ручка блеснула в свете ламп. Она сунула ее в карман юбки. Затем посмотрела на правую ладонь. Она была влажной от его пота. Машу передернуло. Ощущение было такое, словно она коснулась слизня. Она вытерла руку о бедро, с силой, почти до боли, стирая чужую ДНК.