Сергей Стариди – Вивариум (страница 1)
Сергей Стариди
Вивариум
Глава 1
Кафель в женском туалете на третьем этаже филологического факультета был цвета запекшейся крови — грязно-бордовый, с сетью въевшихся в эмаль трещин, напоминающих варикозные вены. Здесь всегда стоял специфический, тяжелый дух: смесь хлорки, которой уборщицы безуспешно пытались убить органику, дешевого цветочного освежителя и острого, металлического запаха менструальной крови, пробивающегося сквозь пластик мусорных ведер.
Маша стояла у раковины, уперевшись ладонями в ледяной фаянс. Вода из крана капала с монотонным, сводящим с ума ритмом. Кап. Кап. Кап. Метроном для крыс в лабиринте.
Она подняла глаза. Из мутного, забрызганного известковым налетом зеркала на нее смотрело существо, которое нужно было срочно откалибровать.
— Соберись, — прошептала она, не разжимая губ.
В отражении была Мария . Двадцать лет. Биологическая единица с темными волосами, подстриженными в резкое, геометричное каре . Но это была лишь оболочка. Интерфейс. Сейчас ей нужно было загрузить другой софт.
Она приблизила лицо к зеркалу, почти касаясь носом холодной поверхности. Ее зрачки были сужены от яркого, безжалостного люминесцентного света, гудящего под потолком с частотой пятьдесят герц. Этот звук, этот «электрический зуд», казалось, вибрировал прямо в ее зубных пломбах.
— Расширение, — скомандовала она себе.
Это был трюк, которому она научилась, читая статьи по нейролингвистическому программированию и этологии приматов. Если расфокусировать взгляд и подумать о чем-то темном, бархатном, зрачки рефлекторно расширяются. Расширенные зрачки — сигнал покорности, заинтересованности, сексуальной готовности. Сигнал жертвы, которая не представляет угрозы.
Маша закрыла глаза. Представила черную воду в колодце. Глубину. Холод. Открыла. Зрачки дрогнули и поползли вширь, пожирая радужку. Взгляд стал влажным, «коровьим», глубоким. Идеально.
Она достала из косметички помаду. Не красную — красный это агрессия, это сигнал «стоп» или «опасность» . Ей нужен был персиковый, полупрозрачный блеск. Цвет слизистой, цвет невинности, которую хочется испортить. Она нанесла мазок на нижнюю губу, растерла его мизинцем. Текстура была липкой, как сукровица.
Теперь одежда. Маша опустила взгляд на свою грудь. Блузка из тонкого, почти полупрозрачного хлопка. Она расстегнула вторую пуговицу сверху . Слишком много. Вульгарно. Это отпугнет старого импотента, заставит его чувствовать себя неловко. Она застегнула обратно. Подумала секунду и расстегнула снова, но чуть сдвинула ворот так, чтобы ключица — острая, хрупкая, как птичья кость — была обнажена. Баланс. Все в этом мире держится на балансе между «дай мне» и «не трогай меня».
Ее сердце билось ровно, но чуть быстрее нормы — примерно восемьдесят ударов. Адреналин начинал поступать в кровь, разогревая мышцы. Это не было волнением студентки перед экзаменом. Это была предстартовая лихорадка хищника, почуявшего запах старого, больного животного.
Она чувствовала свое тело как сложный, дорогой механизм. Чувствовала, как ткань юбки касается бедер, как капрон колготок сжимает икры, создавая легкое, приятное трение при каждом движении. Она знала, что под одеждой на ней нет ничего лишнего. Дорогое белье, которое никто не увидит, но которое дает ощущение брони.
Маша включила воду. Ледяная струя ударила в фаянс. Она подставила запястья. Холод сужает капилляры, убирает лишний румянец, делает кожу благородно-бледной. Она подержала руки под водой десять секунд, чувствуя, как немеют пальцы. Вытерла их бумажным полотенцем — жестким, серым, как туалетная бумага в поездах. Скомкала его в плотный шар и швырнула в урну.
— Пора, — сказала она своему отражению. Отражение ответило ей кроткой, едва заметной улыбкой. Улыбкой отличницы, которая просто хочет сдать курсовую.
Она вышла из туалета в коридор.
Коридор филологического факультета в этот час напоминал муравейник, в который плеснули кипятком. Перемена. Десятки тел, облаченных в дешевую синтетику, джинсу и полиэстер, двигались хаотичными потоками . Воздух был спертым, тяжелым от углекислого газа, выдыхаемого сотнями легких, и запаха пота, который к середине дня уже не могли скрыть дезодоранты.
Маша вдохнула эту смесь и поморщилась. Запах безнадежности . Она ненавидела их всех. Ненавидела этих первокурсниц с пухлыми щеками и пустыми глазами, прижимающих к груди конспекты, словно это скрижали завета . Они верили в систему. Верили, что если выучить билеты, жизнь поставит им «отлично». Идиотки. Жизнь — это не зачетка. Жизнь — это бойня . И ты либо держишь нож, либо висишь на крюке.
Она шла сквозь толпу, не касаясь никого, словно была окружена невидимым силовым полем. Ее каблуки выбивали по истертому линолеуму четкий, агрессивный ритм — стаккато уверенности . Она видела парней — прыщавых, с сальными волосами, в мешковатых худи. Они провожали ее взглядами. Она чувствовала эти взгляды на своей спине, на заднице, на ногах. Липкие, голодные, жалкие взгляды самцов с низким рангом. Биомасса. Ресурс, не имеющий ценности. Она даже не поворачивала голову. Королева не смотрит на челядь.
В конце коридора, в тупике, где всегда было чуть тише и темнее, находилась Дубовая Дверь. Она была массивной, старой, покрытой слоями потемневшего от времени лака. Табличка на ней гласила: «Зав. кафедрой истории литературы, профессор И.П. Воронов».
Маша остановилась в двух метрах от порога. Ей нужна была секунда на переключение режима. Она выдохнула весь воздух из легких. Опустила плечи, позвоночник чуть скруглился. Рост стал визуально меньше. Хищная осанка модели сменилась на сутулость «книжного червя». Голова чуть наклонена влево — подставляя яремную вену. Древний инстинкт подчинения.
Она прислушалась к себе. Внутри, в районе солнечного сплетения, туго скручивалась пружина. Это было возбуждение. Не сексуальное, нет. Секс для нее давно стал рутиной, валютой, гигиенической процедурой. Это было возбуждение игрока, который ставит всё на зеро, зная, что рулетка подкручена им самим.
Она знала, что за этой дверью сидит он. Игорь Петрович. Она представляла его: рыхлого, потеющего в своем твидовом пиджаке. Он наверняка сейчас делает вид, что работает. Перекладывает бумаги своими пухлыми, влажными пальцами. Он ждет ее. Он знает, что она придет. Весь этот семестр она кормила его крошками внимания. Задерживала взгляд чуть дольше положенного на лекциях. Задавала вопросы, от которых его дряблые щеки покрывались румянцем. Она готовила его, как повар готовит фуа-гра, насильно заталкивая корм в глотку гуся, чтобы печень раздулась до патологических размеров. Его эго было этой печенью. И сегодня она собиралась его съесть.
Маша подняла руку. Костяшки пальцев побелели. Она постучала. Два раза. Тихо, деликатно. Стук просителя. Стук мыши, которая сама пришла к коту, потому что считает себя хитрее.
— Войдите! — голос из-за двери прозвучал с наигранной деловитостью, но в нем слышалась та самая дребезжащая нотка, которую она ждала. Вибрация желания.
Маша нажала на тяжелую латунную ручку. Металл был теплым, засаленным от тысяч прикосновений. Дверь подалась с мягким, жирным скрипом. Ловушка открылась. Она шагнула внутрь, и тяжелый запах старой бумаги и сладкого гниения ударил ей в лицо, как пощечина.
Щелчок замка прозвучал в ватной тишине неестественно громко. Это был звук герметизации. Словно люк батискафа задраили, отрезав путь к поверхности, к кислороду.
Маша прижалась спиной к двери, чувствуя лопатками холодное дерево. Здесь, внутри, воздух был другим. Он был густым, неподвижным и теплым, как в инкубаторе для роста бактерий. Кабинет Игоря Петровича был царством мертвой целлюлозы и биологического распада. Стеллажи, забитые томами, которые никто не открывал годами, нависали над столом, создавая акустическую глухоту. Пыль здесь не летала — она висела взвесью, сверкая в луче света, пробивающемся сквозь грязное окно, как микропластик в океане.
Но главным был запах. Это был сложный, тошнотворно-сладкий букет. База — старая, высыхающая бумага. Нота сердца — дешевый растворимый кофе, въевшийся в обивку стульев. И верхняя, самая агрессивная нота — его парфюм. Тяжелый, амбровый, с оттенком перезревшей дыни, призванный замаскировать естественный дух увядающего мужского тела.. Запах старости, которую пытаются забальзамировать заживо.
Машу замутило. Желчь подступила к горлу, горькая и горячая. Она судорожно глотнула, загоняя ее обратно. «Не дыши носом, — приказала она себе. — Дыши ртом. Пробуй воздух на вкус, но не нюхай».
Игорь Петрович сидел за своим монументальным столом, заваленным курсовыми работами, как капитан тонущего корабля обломками. При виде нее он дернулся. Это был рефлекс испуганного грызуна. Его руки метнулись по столу, суетливо сдвигая папки, словно он пытался спрятать нечто постыдное — может быть, порножурнал, а может быть, просто свою никчемность.
— А, Мария... — он снял очки в роговой оправе и начал протирать их краем пиджака. Движения были суетливыми, рваными.
Маша смотрела на него, включив внутренний тепловизор. Она видела не профессора, не заведующего кафедрой. Она видела биологический объект на стадии деградации. Его лицо было рыхлым, пастозным, цвета несвежего теста. На лбу, у линии роста редких, тщательно зачесанных волос, блестела испарина. Липидная пленка страха. Он потел. В помещении было двадцать градусов, но его терморегуляция сбоила от выброса кортизола и тестостерона.