Сергей Стариди – Цена мира. Плоть и сталь (страница 7)

Никто не обращал на них внимания. Двумя изможденными тенями больше, двумя меньше. Здесь, на Дунае, жизнь стоила дешевле медного пятака.

– Барин, – шепнул Федор, озираясь. – А тут страшно. Страшнее, чем в лесу ночью.

– Это не страх, Федя, – ответил Алексей, глядя на ряды серых палаток, уходящие в бесконечность. – Это война. Добро пожаловать в ад.

Тарантас, скрипя всеми сочленениями, вполз в ворота вагенбурга и замер. Четверка лошадей, некогда сильных, стояла, опустив головы, с боков капала пена, смешанная с грязью.

Алексей с трудом вылез из повозки. Ноги коснулись земли, но земля качалась.

– Стой здесь, – приказал он Федору, положив руку на борт тарантаса. – Глаз с сундука не спускать. Если кто подойдет – стреляй. Потом разберемся.

– Понял, барин, – Федор достал из-под облучка тяжелый пистолет и сунул его за пояс. Вид у него был такой свирепый, что проходивший мимо маркитант поспешил свернуть в сторону.

Алексей огляделся. Ему нужен был квартирмейстер.

Штабная палатка с флагом, обозначающим канцелярию, нашлась в центре второй линии. Вокруг толпились адъютанты, посыльные, лекари – муравейник, живущий по строгим военным законам.

Алексей, шатаясь от усталости, отодвинул полог.

Внутри за шатким столом, заваленным реестрами, сидел грузный офицер в расстегнутом мундире – обер-квартирмейстер, немец с красным, потным лицом. Он орал на какого-то щуплого подпоручика:

– Нету! Я не рожаю овес! Пусть ваши драгуны жрут солому!

Он повернулся к Алексею, и его глаза налились кровью:

– А вам чего? Тоже овса? Или жалование за прошлый год? Вон отсюда!

– Мне нужно место, – тихо сказал Алексей. Голос его был хриплым, но в нем звучал металл. – Я князь Вяземский. Волонтер. Прибыл из Петербурга.

Слово «князь» заставило немца на секунду заткнуться. Он окинул Алексея взглядом – грязный сюртук, небритое лицо, пыль на сапогах.

– Волонтер? – переспросил он с ядовитой усмешкой. – Это значит «бездельник», который хочет орден? У меня в реестре нет свободных палаток. Здесь люди спят на земле.

– У меня есть бумага от генерал-адъютанта Потемкина, – Алексей положил руку на грудь, где под слоями грязной одежды лежал пакет.

Немец скривился, словно съел лимон.

– Потемкин далеко, а турки близко. Бумага не греет. – Он махнул рукой в сторону окраины лагеря, где кончались ровные ряды палаток и начинались коновязи и выгребные ямы. – Вставайте в четвертой линии, за егерями. Если найдете место. Палаток нет. Довольствия нет. Сена нет. Следующий!

Алексей вышел на воздух. Его трясло. Хотелось вернуться и разбить немцу лицо эфесом шпаги, но он понимал – это бессмысленно. Здесь он никто.

Он вернулся к тарантасу.

Федор сидел на козлах, грызя сухарь. Вокруг уже собралась кучка любопытных солдат – поглазеть на «барина-оборванца».

– Ну что, Алексей Петрович? – спросил Федор. – Куда нас определили? В палаты белокаменные?

– В четвертую линию, к коновязям, – сплюнул Алексей. – Правь туда.

Они нашли пятачок сухой земли между лазаретной палаткой и телегами фуражиров. Запах здесь был такой, что глаза слезились, но выбирать не приходилось.

– Сгружай, – скомандовал Алексей.

Вдвоем они стащили с тарантаса тяжелый окованный сундук. Тот самый, с двойным дном. Алексей сел на него сверху, чувствуя спиной жесткое дерево. Внутри лежало его будущее – документы и деньги. Пока он сидит на нем, он жив.

Федор, проявив чудеса смекалки, загнал тарантас так, чтобы он закрывал их от ветра, и натянул между колесами и оглоблями кусок старой парусины. Получился шалаш.

– Жить можно, – бодро заявил парень, вытирая руки о штаны. – Сейчас костерок запалим, кипятку сообразим. А там, глядишь, и лошадок пристроим. Я там мужика видел, каптенармуса, у него глаза добрые, за полтину пустит к сену.

Алексей не слушал. Он смотрел на свои руки. Грязь въелась в поры так глубоко, что казалась татуировкой.

– Воды, Федор, – сказал он. – Найди воды. Много. Мне нужно отмыться.

– Зачем, барин? Ночь скоро.

– Затем, что к Румянцеву я не пойду свиньей. Доставай мундир.

Федор открыл сундук. Алексей подвинулся.

Сверху, под слоем рубах, лежал сверток, завернутый в промасленную бумагу и холст. Федор развернул его бережно, как святыню.

Синий бархатный кафтан с серебряным шитьем. Белоснежная (ну, почти) сорочка с кружевами. Чистые кюлоты.

Это было единственное чистое пятно в радиусе десяти верст.

– Греем воду, Алексей Петрович, – вздохнул Федор, доставая помятое ведро. – Будем из вас человека делать.

Через час, когда солнце начало садиться, окрашивая дым костров в кровавый цвет, у тарантаса происходило преображение. Алексей, стоя по пояс голым на ветру, обливался теплой водой, смывая с себя дорожную пыль, пот и унижение последних недель. Он брился опасной бритвой, глядя в осколок зеркала, который держал Федор.

Когда он надел мундир, застегнул серебряные пуговицы и поправил шпагу, Федор присвистнул.

– Орел, – сказал он. – Чистый орел. Только глаза…

– Что глаза? – резко спросил Алексей.

– Глаза у вас, барин, страшные. Как у того волка, что вы в Вязьме застрелили.

– Это хорошо, – Алексей взял пакет с печатью Потемкина. – Медведи уважают волков. Жди здесь. Охраняй сундук, головой отвечаешь.

Он развернулся и зашагал к центру лагеря, к большому шатру фельдмаршала. Грязь чавкала под его начищенными (насколько это было возможно) сапогами, но он уже не замечал её.

Он шел на свой главный бой.

У шатра главнокомандующего было тихо. Эта тишина была неестественной посреди гудящего лагеря, словно в центре урагана. Часовые – гренадеры в высоких шапках-митрах – стояли неподвижно, как истуканы.

Адъютант, молодой лощеный капитан, преградил Алексею путь. Он сморщил нос, уловив запах дешевого табака и конского пота, который, несмотря на вылитую воду и переодевание, все еще исходил от князя.

– Фельдмаршал занят. Карты. Никого не велено…

Алексей молча отстранил его рукой. Жест был спокойным, но в нем было столько свинцовой тяжести, что капитан поперхнулся и отступил.

Алексей откинул тяжелый бархатный полог и шагнул внутрь.

В шатре пахло воском, старой бумагой и крепким, густым кофе. Жара здесь стояла такая, что воздух казался плотным.

В центре, склонившись над огромным столом, заваленным картами, стоял человек.

Пётр Александрович Румянцев. Живая легенда.

Он был огромен. Тучное, массивное тело, казалось, заполняло собой всё пространство. На нем не было мундира – из-за невыносимой духоты фельдмаршал остался в просторной полотняной рубахе, расстегнутой на груди, и домашнем шлафроке (халате), наброшенном на плечи. Его седые, редеющие волосы были растрепаны, лицо блестело от пота.

Он тяжело дышал. Каждый вдох давался ему с хрипом – сказывалась и тучность, и дурной климат.

Румянцев не обернулся на звук шагов. Он водил толстым пальцем по карте, что-то бормоча себе под нос.

– Я же сказал – вон, – пророкотал он, не поднимая головы. – Пока я не закончу диспозицию, пусть хоть сам Султан ждет.

– Султан подождет, Ваше Сиятельство, – тихо произнес Алексей. – А вот Потемкин – вряд ли.

Румянцев замер. Его палец остановился на точке с надписью «Шумла». Он медленно, всем корпусом, развернулся.

Тяжелый, свинцовый взгляд из-под набрякших век уперся в Алексея. В этом взгляде не было интереса – только раздражение льва, которого отвлекли от еды назойливые мухи.

– Вяземский, – произнес он, словно пробуя фамилию на вкус. – Сын Петра?

– Он самый.

– Похож, – буркнул фельдмаршал. – Те же глаза. Волчьи.