Сергей Стариди – Цена мира. Плоть и сталь (страница 8)

Он подошел к походному креслу и тяжело рухнул в него. Дерево жалобно скрипнуло.

– Ну, давай свою бумагу. Вижу же, жжет карман.

Алексей протянул пакет. Румянцев сорвал печать, не глядя на вензель. Пробежал глазами по строкам. Усмехнулся. Усмешка была недоброй.

– «Оказать содействие…», «надежный человек…», «государственная необходимость…» – он отшвырнул письмо на стол. – Григорий пишет красиво. Как всегда. Теперь он у нас Фаворит, ему виднее из Зимнего дворца, как брать крепости.

Он поднял глаза на Алексея.

– А вы, князь? Выглядите так, будто вас жевали волки, да выплюнули, потому что невкусный. Мундир висит, как на пугале. Щеки ввалились. Руки дрожат. Пьете?

– Нет. Спешил, – ответил Алексей. – Две тысячи верст за месяц. Сквозь грязь.

– И ради чего такая спешка? Орден захотелось? Чин? Или кредиторы в Петербурге прижали?

Румянцев взял со стола крохотную чашечку с кофе, сделал глоток.

– Я здесь не ради чинов, Петр Александрович. Мне нужен мир. Быстрый мир.

– Всем нужен мир, – огрызнулся фельдмаршал. – Вон, солдаты в лагере мечтают о мире. Офицеры мечтают о мире, потому что у них деревни Пугачев жжет. А турки мира не хотят. Визирь сидит в Шумле, как клещ, и ждет, пока мы сдохнем от поноса и лихорадки.

Он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко. От фельдмаршала пахло старостью, аптекарскими настойками и кофе.

– Потемкин пишет, что вы знаете турок. Что у вас есть «рычаги». Какие к дьяволу рычаги у мальчишки-волонтера, когда у меня, фельдмаршала, их нет?

– У меня есть то, чего нет у вас, – жестко ответил Алексей, выдержав взгляд. – Мне нечего терять. И у меня нет совести. Дипломатической совести. Я готов делать грязную работу, Ваше Сиятельство. Подкуп, шантаж, убийство. Всё, что ускорит подписание трактата хотя бы на день.

Румянцев долго смотрел на него. В глазах старого полководца мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на узнавание.

– В семьдесят первом, – вдруг сказал Румянцев, – под Журжей. Я помню тот бой. Там полегло много хороших ребят. Вы были там?

– Был. Получил оглушение.

– Значит, порох нюхали.

Румянцев кивнул, словно подтверждая свой диагноз.

– Злой вы, князь. Это хорошо. Злость – это топливо. На одной «любви к Отечеству» здесь долго не протянешь. Здесь нужно уметь ненавидеть.

Он с кряхтением поднялся. Подошел к карте.

– Я не возьму вас в штаб. Здесь вы сгниете от скуки или станете шпионить за мной для Потемкина. А я этого не люблю.

Его палец ткнул в карту, севернее Шумлы.

– Здесь стоит авангард. Корпус генерал-поручика Суворова. Слышали о таком?

– Слышал. Чудак.

– Чудак? – Румянцев хмыкнул. – Безумец. Гений. Он единственный, кто не стоит на месте. Он хочет выманить турок из крепости и дать генеральное сражение. Он лезет в самое пекло.

Фельдмаршал повернулся к Алексею.

– Поезжайте к нему. К Козлудже. Передайте ему от меня устный приказ: «Действовать по обстановке, но дерзости не убавлять». И скажите, что я прислал ему «волкодава».

– К Суворову? – переспросил Алексей.

– К нему. Если выживете в его мясорубке – значит, Потемкин был прав, и вы чего-то стоите. Тогда и поговорим о ваших «рычагах» на переговорах. А если сложите голову… – Румянцев развел руками. – На войне как на войне. Я напишу, что вы пали героем.

Алексей поклонился. Сухо, по-военному.

– Благодарю, Ваше Сиятельство. Это именно то, что мне нужно. Пекло.

– Ступайте, – махнул рукой Румянцев, снова склоняясь над картой. – И помойтесь еще раз, князь. От вас несет смертью.

Алексей вышел из шатра.

Вечерний воздух, показавшийся ему раньше смрадным, теперь ударил в лицо свежестью по сравнению с духотой штаба.

Он сделал глубокий вдох.

– К Суворову, – прошептал он. – Значит, к Суворову.

Он направился к коновязям, где его ждал Федор, сундук и разбитый тарантас. Гамбит начался. Фигура сделала ход.

Глава 5. Чудак-генерал

Начало июня 1774 года. Авангард русской армии. Район деревни Гирсово.

Дорога от Шумлы к авангарду заняла два дня. И с каждой верстой ландшафт менялся.

Холмы становились круче, овраги – глубже, а лес, тот самый «Безумный лес» Делиорман, подступал к тракту плотной, зеленой стеной. Оттуда, из чащи, тянуло сыростью и чужим, недобрым вниманием. Казалось, за каждым кустом кизила сидит турецкий стрелок.

Но страшнее леса была тишина. Здесь не было обозов, не сновали курьеры. Это была «ничья земля», серая зона между молотом Румянцева и наковальней визиря.

– Барин, гляди! – Федор, привстав на козлах, указал кнутом вперед.

Впереди, в низине у небольшой речушки, курились дымы.

Алексей, ехавший верхом (лошадь отдохнула, и он пересел из опостылевшего тарантаса в седло), приложил ладонь ко лбу, защищаясь от солнца.

Лагерь корпуса генерала-поручика Суворова открылся внезапно. И первое, что бросилось в глаза – у него не было стен.

Ни вагенбурга из сцепленных цепями телег, ни глубоких рвов, ни частокола рогаток, за которыми пряталась армия Румянцева. Лагерь лежал открытым, словно приглашая врага в гости. Палатки стояли не ровными, как по линейке, улицами, а группами, рассыпанными по складкам местности, чтобы труднее было накрыть их артиллерийским огнем.

– Чуднó, – пробормотал Федор, осаживая коней. – А где ж они прячутся? Если турок наскочит – всех же как кур перережут.

– Они не прячутся, Федя, – ответил Алексей, чувствуя, как по спине пробежал холодок азарта. – Они охотятся.

Они спустились к реке.

Если у Румянцева лагерь напоминал огромный, больной город, то здесь царил муравейник, в который ткнули палкой.

Вечер только наступал, но никто не отдыхал.

На лугу справа рота гренадер отрабатывала штыковой бой. Солдаты были без мундиров, в одних рубахах, мокрых от пота. – Коли! – ревел унтер-офицер с перевязанной головой. – Р-раз! Приклад! Два! Штыком! Три! Глухие удары прикладов по набитым соломой чучелам сливались в единый ритм. Бах-хрясь-бах. В этом не было парадной красоты плац-парада, была лишь злая, экономная механика убийства.

Чуть дальше, у коновязей, казаки не играли в кости, а правили шашки оселками. Вжик-вжик-вжик. Звук стали о камень висел в воздухе тонким комариным звоном.

Алексей вдохнул воздух. Здесь не пахло хлоркой и болезнью. Пахло дымом, дегтем, лошадиным потом и… кашей. Густой, наваристой гречневой кашей с салом.

У больших котлов, врытых в землю, сидели солдаты. Они ели молча, быстро, работая ложками. Офицеры сидели тут же, на бревнах, не гнушаясь черпать из общего котла. Граница между «благородиями» и «нижними чинами» здесь стерлась. Осталась только граница между живыми и мертвыми.

– Стой! – дорогу им перегородил разъезд донцов. Бородатые, в лихо заломленных папахах, они смотрели на пришельцев цепко, оценивающе. – Куда прешь?

– К генералу Суворову, – Алексей тронул шляпу. – Пакет от фельдмаршала.

Казак сплюнул сквозь зубы.

– От Румянцева? Ну, валяй. Вон та изба, что с краю. Только гляди, барин, у нас тут не паркет. Александр Васильевич нынче не в духе, может и поленом огреть.

Он махнул нагайкой в сторону покосившейся мазанки на окраине деревни. Крыша была крыта почерневшей соломой, плетень наполовину развален. У входа не было ни часовых в парадных митрах, ни знамен.

Только два егеря в зеленых куртках сидели на завалинке и чистили шомполами штуцеры. Рядом, привязанная к колышку, паслась тощая казацкая лошаденка – видимо, личный «скакун» генерала.

Алексей спешился. Ноги гудели.

– Федор, тарантас к обозу. Найди кашеваров, накорми лошадей. И сам поешь. Здесь, похоже, голодом не морят.