Сергей Стариди – Цена мира. Плоть и сталь (страница 6)
Она не плакала навзрыд, по-бабьи. Она просто смотрела. В её глазах, обычно покорных и спокойных, сейчас плескалась такая тоска, такая собачья преданность и немая боль, что Алексею стало не по себе.
Она любила его.
Для него она была просто дворовой девкой, теплым телом, спасавшим от зимней стужи и одиночества. Крепостной, чьим долгом было служить барину в постели так же, как долгом Пантелея было служить на конюшне. Он никогда не думал о ней как о человеке с душой.
А она, оказывается, живая. И ей больно.
Аксинья подняла руку, словно хотела перекрестить его или позвать, но тут же уронила её, скомкав край передника. Губы её беззвучно шевельнулись. «Вернись», – прочитал он по ним. Или, может быть: «На кого ж ты меня…».
Внутри Алексея шевельнулось что-то похожее на жалость. Или на вину. Ему захотелось подойти, сказать что-то доброе, может быть, дать денег…
Но он тут же задавил этот порыв.
Он – хищник, уходящий на охоту. Хищники не оборачиваются. Жалость – это слабость. А он поклялся оставить все слабости в этом доме. У него есть только одна женщина, ради которой он живет, и эта женщина сейчас задыхается в каменном мешке за сотни верст отсюда.
Лицо Алексея затвердело. Он встретился глазами с Аксиньей – и его взгляд был холоден и пуст, как дуло пистолета. Он посмотрел сквозь неё, словно она была лишь частью обветшалого фасада усадьбы.
Аксинья поняла этот взгляд. Она вздрогнула, словно её ударили хлыстом, и опустила голову, пряча слезы.
Алексей рывком забрался в тарантас.
– Пантелей, – бросил он, не глядя на слугу. – Дом на тебе. Береги всё. А коли не вернусь… ты знаешь, что делать. Духовная грамота у стряпчего в городе.
– Господь с вами, Алексей Петрович, не говорите так… – забормотал старик, истово крестясь.
– С богом! – крикнул Федор и свистнул, взмахнув кнутом.
Лошади дернулись, натянули постромки. Колеса чавкнули, неохотно выбираясь из грязной колеи, и закрутились, разбрызгивая жидкую глину.
Тарантас качнулся, набирая ход.
Алексей откинулся на жесткую кожаную спинку сиденья. Он слышал, как колеса шуршат по гравию аллеи, как скрипят рессоры. Он не стал выглядывать в маленькое оконце, чтобы в последний раз взглянуть на дом.
Он знал, что Аксинья всё еще стоит на крыльце, босая, на ветру, и смотрит им вслед, пока экипаж не скроется за поворотом. Но это было уже неважно.
Усадьба Вяземских осталась позади. Мертвый сезон закончился.
Впереди была бесконечная серая лента дороги, ведущая на войну.
– Пошел! Пошел, родимые! – кричал Федор, и его голос тонул в шуме дождя.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОСТОЧНЫЙ ГАМБИТ
Глава 4. Дунайский Стикс
Конец мая 1774 года. Болгария. Окрестности крепости Шумла.
Сначала появился запах.
Он ударил в ноздри задолго до того, как из-за холмов показались первые дозоры. Это был не запах дыма или пороха, который Алексей помнил по семьдесят первому году. Это был запах огромного, больного, потеющего зверя.
Тяжелый, густой смрад тысяч человеческих тел, конского навоза, хлорной извести и сладковатой, тошнотворной гнили. Так пахла не победа. Так пахла война, зашедшая в тупик.
Тарантас, скрипнув рассохшимися осями так жалобно, словно у него ломались кости, накренился набок. Колесо с чавканьем перевалило через раздувшийся труп мула, брошенного в придорожной канаве.
Алексей, сидевший внутри кибитки, вцепился в деревянный борт побелевшими пальцами, чтобы не вылететь наружу. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике тупой болью. Рессоры давно ослабли, и последние сто верст они ехали, считай, на голых осях.
– Добрались, барин, – хрипло каркнул с козел Федор.
Алексей поднял голову. Кожаный верх тарантаса был откинут гармошкой назад – от духоты под ним можно было сойти с ума, да и сама кожа потрескалась и местами порвалась.
На Федора было страшно смотреть. От румяного, вихрастого парня, который полтора месяца назад весело свистел, выезжая из Вязьмы, осталась тень. Глаза запали и лихорадочно блестели на почерневшем от солнца и пыли лице. Губы потрескались до крови. Дорожный армяк превратился в лохмотья, пропитанные грязью всех губерний от Тулы до Валахии. Он правил четверкой лошадей механически, ссутулившись, как старик. Лошади шатались, их бока, покрытые коркой засохшей грязи и пены, ходили ходуном.
Сам Алексей выглядел не лучше.
Он похудел так, что ребра можно было пересчитать через рубаху. Щеки ввалились, трехнедельная щетина покрывала лицо жесткой коркой. Но страшнее всего были руки – они мелко, едва заметно дрожали. Не от страха. От истощения и той злой, звериной вибрации, что не отпускала его последние версты.
Он был пуст. В нем не осталось ни мыслей о высокой миссии, ни страха перед будущим. Остался только голод. И инстинкт: дойти.
– Вижу, – ответил он. Голос был похож на скрежет камня о камень. – Правь на холм, Федя.
Тарантас, подгоняемый слабым щелчком кнута, вполз на гребень.
Внизу, в широкой долине, раскинулся Город.
Это не было похоже на парадные биваки, которые рисовали на картах в Петербурге. Это было море серого, грязного холста, колышущееся под палящим балканским солнцем. Тысячи палаток, расставленных, казалось, до самого горизонта. Земля вокруг была изрыта, изранена траншеями и рвами.
По периметру, словно хребет гигантского динозавра, тянулась линия сцепленных телег – вагенбург. За ней торчали хищные иглы рогаток.
А над всем этим висело марево пыли и звука. Гул. Низкий, утробный гул сорокатысячной армии.
В ушах Алексея тонко, назойливо зазвенело.
Дзиииинь.
Он поморщился, тряхнул головой. Этот звон был его старым знакомым. Привет из семьдесят первого. Тогда, под Журжей, турецкое ядро ударило в бруствер в двух шагах от Алексея с Никитой. Их обоих швырнуло взрывной волной, выбив дух и слух на неделю.
Тогда его и признали негодным к службе. «Глухое повреждение», – написал лекарь. Мальчишек отправили домой, в Петербург, лечить нервы водами и вином.
Но сейчас мальчишки не было.
– Ну, родимые, еще немного, – пробормотал Федор, дергая вожжи.
Экипаж начал спуск. Тормозной башмак визжал, сдерживая инерцию тяжелой повозки на склоне.
– Смотри в оба, Федор, – Алексей вглядывался в приближающийся лагерь. – Здесь свои опаснее турок.
Они въехали в зону отчуждения.
Дорога здесь превратилась в месиво. Мимо них проползла телега, груженная чем-то, накрытым рогожей. Из-под рогожи торчала посиневшая босая нога. Похоронная команда. Возница, солдат с замотанным грязной тряпкой лицом, равнодушно стегнул клячу.
Алексей вдохнул горячий, зловонный воздух.
Его желудок свело спазмом. Они не ели нормально уже три дня – сухари с плесенью да мутная вода из бурдюка. Но голода не было. Была только жажда действия.
– Стой! Кто идет? – раздался окрик.
Перед ними выросла застава. Двое егерей в зеленых куртках, выгоревших до желтизны, преградили путь штыками. Штыки их фузей уперлись в грудь коренной лошади. Солдаты смотрели на экипаж с подозрением – слишком уж жалко он выглядел для господского выезда, но слишком богато для простого маркитанта (четверка лошадей, крепкая оковка сундука, видневшегося в ногах у пассажира).
Алексей медленно поднялся в тарантасе. Он выпрямился во весь рост, опираясь рукой на грязную дугу верха. Несмотря на лохмотья и истощение, в его осанке проступило то, что нельзя смыть грязью. Власть. И бешенство.
– Волонтер, – тихо, но четко произнес он, глядя поверх голов солдат. – Князь Вяземский. С личным пакетом к фельдмаршалу Румянцеву. От генерала-аншефа Потемкина.
При имени «Потемкин» старший егерь дернулся, словно от удара током. Он переглянулся с напарником. В их глазах мелькнула смесь страха и презрения.
– Бумага есть? – хмуро спросил солдат.
Алексей медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул сюртук. Достал из-за пазухи пакет, завернутый в вощеную ткань. Печать с императорским вензелем тускло блеснула на солнце.
Егерь не стал брать пакет в руки – слишком высока честь, да и страшно. Он лишь глянул на печать и отступил на шаг, опуская штык.
– Проезжай, барин. Только коней побереги, тут коновалов дефицит. Да и к Самому тебя в таком возке могут не пустить… Злой он нынче.
– Пропустят, – Алексей спрятал пакет. – Трогай, Федор.
Федор гикнул, и тарантас, скрипя и переваливаясь, въехал в ворота вагенбурга. Лагерь сомкнулся вокруг них, как пасть левиафана.
Вокруг кипела жизнь. Солдаты в одних портах чистили ружья кирпичной пылью, сидя прямо на земле. Казаки варили кулеш, и запах дыма немного перебивал смрад выгребных ям. Кузнецы били молотами, выправляя ободья пушек. Кто-то стонал в палатке, кто-то смеялся, кто-то искал вшей в швах мундира.