Сергей Стариди – Там тепло (страница 7)

— А если он был Ильи?

Из комнаты старшего сына мгновенно прилетело:

— Глеб!

Надежда посмотрела на свое отражение в прихожем зеркале — собранное, светловолосое, почти безупречное — и тихо выдохнула.

Почти — не считалось.

Глеб стоял у открытого холодильника с банкой йогурта в руках и скорбным выражением лица человека, которого несправедливо лишают законной добычи. Илья вышел из своей комнаты уже одетым, в накинутом худи, с рюкзаком на одном плече и тем специфическим подростковым лицом, на котором одновременно умещались скука, недосып и глубокое внутреннее превосходство над происходящим.

— Это мой йогурт, — сказал он.

— Ты его не подписал, — парировал Глеб.

— Потому что я живу не в студенческом общежитии.

— Тогда откуда я должен знать?

— По тому простому факту, что он стоял на моей полке.

— У нас нет твоей полки.

— Теперь будет.

Надежда закрыла чемодан, оставила его у стены и вошла на кухню.

— Так, — скомандовала она. — Йогурт делим пополам, гражданскую войну отменяем. Илья, ты через десять минут выходишь. Глеб, ты через пятнадцать. И если кто-нибудь сейчас скажет мне слово «несправедливо», я лично съем этот йогурт сама.

Глеб крепче прижал банку к груди.

— Он с персиком.

— Я переживу.

Илья фыркнул и с размаху бросил рюкзак на стул. Надежда тут же перехватила его и повесила на спинку.

— Не на стул. Ты сейчас плюхнешься и раздавишь пластиковый контейнер.

— Там тетради.

— Значит, раздавишь тетради. Это тоже не входит в мои утренние планы.

Она двигалась по тесной кухне быстро, на автомате: убрала грязный нож в мойку, достала чистую ложку, переложила половину йогурта в маленькую пиалу, сунула Глебу, вторую половину пододвинула Илье, смахнула крошки со стола в подставленную ладонь.

Тело уже было собрано компрессионным бельем, правильной блузкой, строгими брюками, золотой цепочкой, дорогим ароматом, но квартира с упорством маньяка всё еще пыталась вернуть ее в прежнее агрегатное состояние — в утреннюю дерганую мать, которая обязана знать, где лежит абсолютно всё, кроме ее собственного спокойствия.

— Мам, а ты уже красивая? — вдруг спросил Глеб.

Вопрос прозвучал так просто и буднично, что Надежда в первую секунду даже не поняла, куда именно он попал.

Она так и застыла у раковины с ложкой в руке. В темном зеркале прихожей за ее спиной отражалась светлая голова, четкая линия блузки, блеск цепочки на ключицах, лицо, уже приведенное к версии, с которой можно выходить к людям. Не вечерняя, роковая Надежда. Еще не та, которая наденет черный шелк. Но уже и не домашняя.

— Что значит «уже»? — медленно переспросила она.

— Ну… — Глеб задумался, тщательно облизав ложку. — Ты утром была обычная. А сейчас уже как на работе. Только красивее.

Илья коротко хмыкнул.

— Отличная классификация.

— Я нормально сказал!

— Почти по Фрейду.

— Илья, — предупреждающе сказала Надежда.

Старший примирительно поднял руки.

— Всё. Молчу.

Но он не молчал. Она безошибочно прочитала это по его лицу.

Глеб тем временем разглядывал ее без всякой застенчивости — так прямолинейно, как дети смотрят на мать, еще не понимая, что у взрослого человека тоже есть личные границы, стыд и болевые точки, в которые лучше не тыкать пальцем.

— А ты там будешь красивая? — спросил он.

Вот теперь кухня стала тихой по-настоящему.

Не абсолютно. Старый холодильник все так же натужно гудел. За стеной кто-то снова пустил воду по трубам. Во дворе коротко взвизгнула и тут же оборвалась автомобильная сигнализация. Но внутри самой кухни воздух словно загустел.

Надежда почувствовала, как десертная ложка в ее пальцах вдруг стала тяжелой.

Можно было просто засмеяться. Сказать: «Глеб, ну что за вопросы с утра?» Можно было включить лектора и начать объяснять, что она едет работать, что женская красота тут ни при чем, что в доме отдыха соберутся скучные взрослые люди, доклады, отчеты, аудит качества и графики. Можно было, как она делала всегда, сдвинуть разговор в безопасную бытовую плоскость.

Но Глеб смотрел на нее снизу вверх прямо и доверчиво.

Ему было восемь. В его системе координат «быть красивой» еще не означало ни изматывающей войны с возрастом, ни тайной конкуренции с другой женщиной, ни отчаянной попытки вернуть себе оценивающий взгляд чужого мужчины. Для него этот вопрос звучал почти как: «Мам, ты там будешь в порядке?»

Надежда аккуратно положила ложку на стол.

— Постараюсь, — сказала она.

Илья не сразу поднял на нее глаза. Он сидел, ссутулившись, лениво размешивая остатки своего йогурта, но Надежда уже спинным мозгом почувствовала: сейчас он скажет что-то лишнее. Не потому, что хотел специально ударить. Именно поэтому, наверное, сейчас и ударит.

— Ты всегда стараешься, — ровным голосом произнес Илья.

Тихо. Почти без интонации. Словно просто констатировал очевидный, скучный факт.

И сразу же снова уткнулся взглядом в банку с йогуртом.

Надежда несколько долгих секунд смотрела на его макушку.

Можно было вспыхнуть и обидеться. Можно было резко, по-матерински спросить, что именно он имеет в виду. Можно было встать в позу: «Не дерзи матери», «Я вообще-то только ради вас двоих и стараюсь», «Когда вырастешь, тогда и поговорим». Вариантов ответа была масса, и все они были бы трусливой ложью или глухой защитой.

Потому что сын не дерзил.

Он просто увидел.

И именно в этом заключалось самое неприятное.

Она вдруг ясно представила, как вся ее жизнь выглядит со стороны. Не с ее позиции, где каждый жест имел причину, каждый крем — цену, каждое платье — стратегическую функцию, каждая тренировка — необходимость, а каждое сверхусилие — оборону от распада. А с его, сухой подростковой стороны: мать всегда старается. Старается безупречно выглядеть. Старается держать лицо. Старается не сорваться на крик. Старается казаться легкой. Старается быть железобетонно сильной. Старается не показывать, как ей по ночам бывает страшно. Старается так сильно, что воздух вокруг нее иногда становится тугим.

Глеб переводил недоуменный взгляд с брата на мать.

— А что в этом плохого? — искренне спросил он. — Стараться — это же хорошо.

И вот это почему-то оказалось еще больнее.

— Конечно, хорошо, — ответила Надежда.

Голос получился ровным. Почти нормальным.

Илья наконец посмотрел на нее. В его колючем взгляде промелькнуло что-то неуверенное, почти виноватое. Он, кажется, тоже сообразил, что попал глубже, чем собирался.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он себе под нос.

— А что?