Сергей Стариди – Там тепло (страница 6)

Для этого совершенно не обязательно было быть богатой — с деньгами как раз было впритык. Нужно было просто круглосуточно производить впечатление женщины, чья жизнь не дала трещину, не откатилась на несколько станций назад, в подмосковный Подольск, в чужую съемную трешку, к дешевым пластиковым контейнерам и ночным поделкам ко Дню Победы из цветного картона.

Она рывком поднялась с кровати.

Нет. Хватит. Туда погружаться сейчас нельзя.

Надо было одеваться.

Надежда стянула через голову домашнюю футболку.

В зеркале шкафа в полный рост отразилось ее тело.

Она не отвела взгляд. Слишком много лет прожила в этой оболочке, чтобы сейчас стыдливо делать вид, будто они не знакомы. Но и теплой нежности к себе в этот момент не испытала.

Плечи были красивыми. Руки — точеными и подтянутыми, спасибо тренеру и бесконечным планкам, которые она ненавидела почти с религиозным пылом. Грудь еще сохраняла высоту, особенно при правильной поддержке. Талия прорисовывалась — если не позволять себе расслабляться ни на секунду. Бедра стали тяжелее, чем десять лет назад. А живот после рождения Глеба так до конца и не ушел, сколько его ни втягивай, сколько ни жги мышцы пресса на коврике, сколько ни втирай дорогие кремы с чудодейственными обещаниями, в которые верят только от глубокого отчаяния.

Она повернулась боком.

Затем анфас.

Потом снова боком.

Это был ее старый, многолетний ритуал. Инвентаризация ущерба.

Ей стало тошно от этой формулировки.

Тело не было ущербом. Это тело выносило и родило двоих здоровых пацанов. Оно работало на износ, часами стояло у раскаленной плиты, сутками сидело на жестких офисных стульях, таскало тяжелые пакеты из супермаркета, потело в зале и невероятно красиво двигалось, когда ему давали правильную музыку. Тело заслуживало благодарности.

Но благодарность плохо застегивала молнию на платье.

Она взяла утягивающее белье.

Плотная, технологичная ткань пошла вверх с глухим сопротивлением. Надежда с силой натянула ее, расправила жесткие швы на бедрах, глубоко вдохнула и шумно выдохнула. Белье обняло тело. Не ласково, а строго, дисциплинарно. Спрессовало лишнее. Выровняло линию живота. Убрало объем с бедер. Вернуло силуэту ту самую монолитную уверенность, глядя на которую окружающие обычно говорят: «Надо же, как она отлично держится».

Она бросила взгляд в зеркало.

Да.

Так в люди выходить было можно.

Не идеально, конечно. Идеально в ее возрасте выглядели только отфотошопленные женщины в рекламе эстетических клиник, где за каждой легкой улыбкой стоял тяжелый потребительский кредит. Но это было хорошо. Очень хорошо. Особенно если грамотно выбрать точку освещения, держать спину струной и ни в коем случае не садиться в кресло после плотного ужина так, чтобы натянутая ткань предательски выдала все тайные переговоры тела с гравитацией и возрастом.

Она надела повседневные офисные брюки и светлую блузку — до вечернего выхода было еще слишком далеко. Сейчас требовалось выглядеть профессионально. Чуть мягче, чем в будни, но максимально собранно. Женственно, но ни в коем случае не так, будто она едет за город искать дешевых романтических приключений.

Блузка села безупречно.

Надежда застегнула пуговицы, оставив верхнюю свободной. Оценила вырез. Застегнула под горло. Посмотрела еще раз. Снова расстегнула одну.

Слишком застегнуто на все пуговицы — это тоже диагноз.

Она достала из шкатулки тонкую золотую цепочку и защелкнула замок на затылке. Без кулона. Просто холодная блестящая нить на ключицах.

Финальную укладку челки она оставила на самый последний момент перед выходом. Сейчас — только горячий фен, круглая щетка и капля масла на кончики. Волосы послушно легли в нужную форму: гладкий светлый боб, косой пробор, тяжелая прядь, прикрывающая правую скулу. Брови на контрасте стали еще выразительнее. Лицо окончательно обрело четкую, дорогую рамку.

Теперь из зеркала на нее смотрела она сама.

Не измотанная мать, которая полчаса назад искала синюю кофту. Не кухарка, мысленно фасующая макароны по контейнерам и ненавидящая детские поделки. Другая.

Надежда Викторовна Королёва. Руководитель отдела. Женщина с породистым лицом, проницательным взглядом и той заоблачной степенью ухоженности, которую наивные мужчины обычно называют «естественной красотой», даже близко не подозревая, сколько нервов, денег и внутренней паники ежедневно перемалывает это безостановочное производство.

Она приподняла подбородок и чуть улыбнулась своему отражению.

Улыбка вышла идеальной. Не слишком широкой и открытой. С чуть дрогнувшим левым уголком губ. И главное — с глазами.

Мужчины всегда начинали «плыть» именно в этот момент.

Не от глубокого декольте. Не от длинных ног — ноги у нее были хорошие, но не они выигрывали войны. Не от ухоженного блонда. Они плыли от того редкого ощущения, что эта женщина смотрит на них так, словно они — единственные мужчины в комнате. Что она сканирует не их должность, не возраст, не начинающуюся лысину или живот, а видит в них опасную, будоражащую кровь мужскую суть.

Она умела давать им эту иллюзию исключительности.

Иногда — даже когда совершенно не собиралась этого делать.

А иногда — именно тогда, когда очень собиралась.

Надежда резко стерла улыбку и отвернулась от зеркала.

Ей было не стыдно за это умение. Оружие есть оружие. Ей было стыдно за свою потребность постоянно проверять, работает ли оно до сих пор.

На расстеленной простыне коротко завибрировал телефон.

Она молниеносно обернулась и схватила аппарат.

Не Максим. Не рабочий чат. Очередной рекламный пуш от косметического магазина: «Секретные скидки только до конца недели!»

Надежда сухо усмехнулась. Она вдруг с ясностью поняла, что уже стоит и ждет несуществующего сообщения из будущего. От кого-то совершенно абстрактного, кого она еще даже не встретила.

Это было жалко и глупо.

Ей сорок три года. За спиной двое родов, впереди — призрачные мечты о собственной ипотеке, бывший муж, строящий жизнь с покладистой секретаршей, боль в пояснице от офисного кресла и инфантильная заказчица, не способная отличить белый цвет от молочного.

Но все равно где-то глубоко внутри, под дорогой блузкой, под компрессионным панцирем белья, под идеальной осанкой и ровным тоном лица, билась в панике маленькая, глупая девочка, которая с замиранием сердца собиралась на танцы.

Не на профильную конференцию по аудиту.

На танцы.

Она подошла к чемодану и дернула бегунок.

Молния пошла туго, застряла на повороте, впившись в ткань. Надежда жестко прижала пластиковую крышку коленом, дернула сильнее — и замок наконец сошелся.

Слишком много вещей для двух коротких дней.

Слишком много надежд для взрослой, умной женщины.

Она поставила чемодан на колесики, сгребла с кровати лишнее, взяла с комода тяжелый стеклянный флакон парфюма. Один короткий, точечный «пшик» на заднюю часть шеи, под волосы. Затем еще один — высоко в воздух перед собой. Она шагнула в оседающее облако аромата.

Не приторно-сладкий. Не удушливо-тяжелый. Теплый, горьковато-древесный, с едва уловимым цветочным шлейфом.

Максим когда-то в прошлой жизни говорил, что этот запах — «стопроцентно ее».

А потом просто перестал его замечать.

Надежда с сухим щелчком закрыла крышку флакона.

В зеркале прихожей она окинула себя последним взглядом — уже целиком.

Невысокая. Светловолосая. Максимально собранная. Деловитая, но подчеркнуто женственная. Да, давно уже не молодая девочка — и слава богу. В молодых девочках всегда слишком много суетливой просьбы о любви. В ней же было больше опыта, больше жесткого вкуса и гораздо больше реальной опасности.

Фигура закована в броню и держит контур. Лицо работает как часы. Глаза живые и холодные.

Всё. Можно ехать.

Из кухни донеслось Глебово:

— Мам, а этот йогурт чей?

Надежда закрыла глаза.

— Если ты уже держишь его в руках, значит, твой.