Сергей Стариди – Там тепло (страница 5)
Глаза она любила.
Серые. Не пронзительно-голубые, не колдовские зеленые, а именно серые — с холодной, умной, цепкой глубиной. Они умели смеяться за секунду до того, как дрогнут губы. Умели слушать так, что мужчина внезапно начинал рассказывать о себе больше, чем планировал. Умели задержаться на чужом лице на долю секунды дольше положенного светского лимита — и этой доли хватало, чтобы в собеседнике что-то непоправимо сдвинулось.
Надежда прекрасно знала силу своего взгляда.
И втайне стыдилась того, как сильно от него зависела.
Она нанесла увлажняющий крем, следом — тон. Кожа постепенно стала однородной. Усталость никуда не исчезла, но послушно отступила на второй план. Как должник, которому жестко напомнили про сроки.
Точечно консилер. Капля корректора у крыльев носа. Легкая тень под скулы. Брови — главное не переборщить. Тушь. Пока не вечерняя, в один слой. Ресницы потемнели, взгляд сразу собрался, обрел резкость.
Она чуть отстранилась от зеркала.
Уже лучше.
Теперь на нее смотрело лицо женщины, контролирующей ситуацию.
Не полностью, разумеется. Полностью ситуацию не контролировал никто в этом мире — ни она, ни Максим, ни Господь Бог, ни те самые топ-менеджеры по оценке рисков, которые сегодня будут с умным видом рисовать друг другу красивые графики. Но это лицо умело делать вид. А в этой жизни иллюзии контроля часто было вполне достаточно.
Надежда выдвинула ящик и достала помаду. Покрутила золотистый футляр в пальцах. Убрала. Достала вторую. Слишком кричаще. Третья — спокойная, розовато-бежевая, из серии «свои губы, только лучше». На день — то, что нужно.
Нанесла, промокнула излишек салфеткой, посмотрела еще раз.
Мать всегда говорила: «Женщина должна быть ухоженной даже дома, Наденька. Мужчина не обязан видеть стадии твоего ремонта».
В подростковом возрасте Надежда ненавидела эти лекции. Мать вбрасывала их между делом — одергивая на ней воротник, жестко вытирая крошку со щеки, оценивающе оглядывая с ног до головы перед выходом в школу.
«Наденька, не сутулься».
«С такими волосами нельзя ходить как попало, ты не мышь».
«Девочка должна понимать, что на нее смотрят».
«Запомни: мужчины любят естественность, но только если она очень хорошо подготовлена».
Надежда выросла. Сбежала из дома. Сначала в Краснодар, потом прорвалась в Москву. Полностью сменила интонацию, гардероб, профессию, круг общения, цвет волос и фамилию. Родила двоих сыновей, прошла через мясорубку развода, научилась не плакать при курьерах, банковских клерках и равнодушных сборщиках мебели.
Но мать все равно незримо жила в ее руке, когда та привычным, выверенным жестом поправляла челку перед зеркалом.
Отец был другим.
Он ничего не контролировал. Ни во что не вмешивался. Ничему не учил. В детстве это казалось спасительной свободой, в юности оказалось звенящей пустотой. Он мог сидеть за ужином, молча жевать, смотреть новости поверх голов, кивать на материнские тирады и не видеть никого вокруг. Если Надежда входила на кухню в новом нарядном платье, мать командовала: «Повернись». Отец на секунду отрывал взгляд от тарелки и ронял:
— Нормально.
Иногда это равнодушное «нормально» било больнее любой критики.
Критика хотя бы означала, что тебя разглядели.
Надежда раздраженно провела ватной палочкой под нижним веком, стирая невидимую тень от туши.
Хватит.
Она выключила свет и вернулась в спальню.
На кровати уже лежали вещи, отсортированные на три стопки: дневное деловое, вечернее и неприкосновенный запас. В отдельной косметичке глухо звякнули украшения. Никаких гарнитуров, ничего массивного и кричащего о достатке. Пусеты, тонкий браслет, гладкое кольцо. Жизнь давно научила ее главному правилу: по-настоящему дорогой вид создает не обилие деталей, а отсутствие лишнего.
Она бережно свернула и уложила в чемодан черное платье.
Следом легли блузка цвета слоновой кости, прямые графитовые брюки и струящийся мягкий кардиган — незаменимая вещь для бесконечных лекций в залах, где вентиляцию явно проектировал человек, ненавидящий женщин.
Она достала из шкафа цельный спортивный купальник.
Постояла, взвешивая его на ладони.
Брать?
Бассейн в таких местах, если он вообще работал, обычно славился мутной водой, скользким советским кафелем и скучающими матронами, умеющими на глаз с миллиметровой точностью определять чужой объем бедер.
Но закон подлости гласил: если его не взять, он стопроцентно понадобится.
Она бросила купальник поверх вещей и накрыла полотенцем.
Телефон на простыне завибрировал.
Заказчица торта:
«Надежда, доброе утро! Я тут все думаю про оттенок. А можно, чтобы он был не совсем белый, но и не кремовый? Как бы свежий?»
Надежда посмотрела на экран пустыми глазами.
Затем привычно застучала пальцами по клавиатуре:
«Доброе утро. Торт уже собран. Цвет получился очень нежным, ближе к благородному молочному. Вечером можете забрать заказ у консьержки, как мы и договаривались».
Отправить. Заблокировать экран.
В эту секунду ей мучительно захотелось упасть на кровать прямо поверх аккуратных стопок одежды и закрыть глаза. На десять минут. На полчаса. На ближайший год.
Вместо этого она подошла к шкафу и достала туфли.
Черные лодочки. Не новые, но из отличной кожи, растоптанные точно по ноге. Устойчивый, не агрессивный каблук. В них можно было стоять у флипчарта, долго идти по коридорам и даже танцевать, если не терять голову. Она проверила набойки, провела большим пальцем по мыску и нащупала микроскопическую царапину. Наклонилась ближе.
Не страшно. В полумраке не блеснет. Вечерний свет вообще был главным и самым преданным союзником женщин. В отличие от утреннего.
Она убрала туфли в тканевый мешок и втиснула сбоку чемодана.
На спинке стула висело еще одно платье — темно-синее, мягкое, чуть свободного кроя. Надежда сняла его и на секунду прижала к себе.
Это был ее спасательный круг. Платье абсолютной безопасности.
В нем она смотрелась хорошо, но без надрыва. Женственно, но без отчаянной заявки на победу. Если вдруг окажется, что черный шелк — это слишком пафосно, слишком «напоказ», она всегда сможет переодеться в синее. Женщина за сорок никогда не путешествует налегке: она всегда везет с собой не только запасную одежду, но и разные варианты степени собственной смелости.
Она сложила синюю ткань рулоном и отправила следом.
Чемодан был почти полон.
Надежда села на край кровати.
В комнате на секунду стало тихо, но квартира продолжала жить за стеной: в ванной плескался Глеб, Илья что-то двигал в своей комнате, на кухне натужно гудел старый рефрижератор, да за стеной у соседей с шипением пошла по трубам вода.
Она опустила взгляд на свои руки.
Маникюр держался третий день. Темно-вишневый, глубокий, сдержанный. Она делала его у хорошего, дорогого мастера, с которой они два часа тихо говорили о прочитанных книгах, бывших мужьях, растущих ценах и о том, что «люди сейчас стали какими-то дергаными».
Прощаясь, мастер бережно провела пальцем по ее ногтю и сказала:
— Надежда, вам этот цвет безумно идет. Смотрится прямо дорого.
Надежда тогда легко улыбнулась в ответ, дежурно поблагодарила. А сама, выйдя на улицу, с горечью подумала о том, как много в ее нынешней жизни держится на этом проклятом слове «дорого».
Дорого выглядеть.
Дорого говорить.
Дорого пахнуть.
Дорого молчать.