Сергей Стариди – Маскарад хищников (страница 6)

– Кому служить, Сеня? – перебил его Никита с мрачным презрением. – Мертвецам не служат. Если Орлов решил нас убрать, он уберет. Свидетели ему не нужны.

Никита повернулся к Алексею, и в его глазах загорелся злой, решительный огонь.

– Слушай меня, Лешка. К черту бумаги. К черту Орлова. У нас есть три дня. Это много. Лошади у нас найдутся. Продадим последние серебряные ложки, купим припасов – и в галоп. На Дон, к казакам. Или в Лифляндию, а оттуда в Пруссию. Мы с саблями управляться умеем, не пропадем. Лучше быть живым разбойником, чем мертвым князем.

Это был соблазнительный план. Бросить всё. Этот холодный, умирающий дом, долги, интриги, страшную тень отца. Просто бежать.

Алексей покачал головой.

– Не выйдет, Никита.

– Почему? Струсил?

– Потому что нас пасут, – жестко ответил Алексей. – Я видел их у дворца. За мной следили двое. Одни – орловские псы. Другие – «серые». Люди Шешковского или моего дядюшки. Они ждут, когда я сделаю ошибку. Побег – это признание вины. Нас перехватят на первой же заставе. Или пристрелят в лесу как беглых каторжников.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь треском догорающей лучины.

– Тогда что? – тихо спросил Семен, глядя на Алексея с надеждой обреченного. – Что нам делать?

Алексей сел на скамью и потер виски.

– Человек в маске на балу… Он сказал: «Ищи том "Б" Энциклопедии». Орлов сегодня потребовал найти бумаги и сам проговорился, что отец бредил Энциклопедией.

Он поднял глаза на друзей.

– Это не совпадение. Отец действительно что-то оставил. И это «что-то» спрятано здесь, в этом доме. В книгах, которые Никита не дал продать.

– В библиотеке? – Никита нахмурился. – Но мы же перетряхивали эти книги сто раз, когда искали, что заложить ростовщику. Там ничего нет. Пусто.

– Мы смотрели на книги как на товар, – сказал Алексей, чувствуя, как в нем просыпается азарт охотника. Страх уходил, уступая место холодному расчету. – А отец смотрел на них как на тайник. Орлов сказал, что это «клевета». Значит, отец записал правду. Я должен знать, за что убили моего отца. Я не отдам эти бумаги Орлову, пока не прочитаю их.

– А потом? – спросил Семен.

– А потом будет видно. Может, эта правда стоит того, чтобы ею торговаться. Или того, чтобы за неё драться.

Алексей встал.

– Никита, неси лампу. Семен, бери инструмент – нож, щипцы, все, что найдешь. Мы идем в библиотеку. И мы вскроем этот том, даже если придется разобрать его по буквам.

Библиотека встретила их могильным холодом. Это помещение, выходящее окнами в глухой двор-колодец, не протапливали с начала зимы.

Алексей шел первым. За ним, высоко подняв масляную лампу, ступал Никита. Колеблющийся свет выхватывал из темноты ряды высоких дубовых шкафов. Книги стояли в них плотными рядами, как солдаты в строю – молчаливые, покрытые пылью, забытые.

Здесь пахло старой бумагой, кожей переплетов и мышиным пометом. Запах мертвого знания.

– Какой шкаф? – шепотом спросил Семен. Он жался к Никите, пугливо озираясь на темные углы, где плясали тени.

– Французский, у окна, – ответил Алексей. Пароль изо рта превращался в белесое облако.

Они подошли к массивному шкафу красного дерева. За мутным стеклом тускло поблескивали золотые тиснения корешков. Гордость отца. Полное собрание «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремёсел» Дидро и Д’Аламбера. Тридцать пять томов человеческой мудрости, которая не спасла своего владельца от каземата.

Алексей открыл дверцу. Петли жалобно скрипнули, нарушая тишину.

– Том второй, – пробормотал он, водя пальцем по корешкам. – «B». B – Céosimige. Вот он.

Он потянул книгу на себя. Том был тяжелым, массивным. Кожа переплета, когда-то нежно-кремовая, теперь потемнела от времени.

Алексей положил книгу на стол, который Никита тут же осветил лампой. Три пары глаз уставились на обложку.

– Ну и? – прогудел Никита. – Книга как книга. Трясти будем?

Алексей осторожно открыл том. Страницы зашуршали, пахнуло сухой типографской краской. Гравюры, схемы, таблицы… Текст, прославляющий Разум.

– Просто трясти нельзя, – сказал Алексей. – Отец не стал бы просто вкладывать письмо между страниц. Это первое, где ищут. Тайник должен быть частью книги.

Семен, который до этого дрожал от страха, вдруг подался вперед. Его профессиональный взгляд переписчика, привыкший искать кляксы и подчистки, зацепился за деталь, невидимую для остальных.

– Постойте, – он протянул тонкую руку с чернильным пятном на пальце. – Посвети ближе, Никита.

Он коснулся внутренней стороны передней крышки переплета – форзаца, оклеенного плотной мраморной бумагой.

– Видите? – прошептал Семен, проводя ногтем по самому краю, у корешка.

– Что? – не понял Никита.

– Клей. Французские переплетчики работают чисто. У них бумага лежит как влитая. А здесь… – Семен надавил на бумагу, и она едва заметно спружинила. – Здесь бугрится. Совсем чуть-чуть. Словно переклеивали заново. И клей другой… Грубее.

Алексей провел ладонью по форзацу. Под пальцами действительно чувствовалась крохотная, почти незаметная неровность. Будто под кожей книги вздулась вена.

– Никита, нож, – скомандовал Алексей.

Баратынский достал из сапога засапожный нож – узкий, острый как бритва. Рукоять была теплой от его тела.

Алексей взял нож. Рука его на мгновение замерла над книгой. Ему казалось, что он заносит скальпель над телом отца. Портить такую вещь было варварством, но иного пути не было.

– С Богом, – выдохнул он.

Острие ножа вошло в бумагу форзаца с сухим, режущим звуком шррр. Алексей вел лезвие аккуратно, вдоль самого края, стараясь не повредить картон основания.

Семен перестал дышать. Никита опустил лампу ниже, и тени вокруг них сгустились, наблюдая за операцией.

Алексей поддел край мраморной бумаги и медленно потянул. Старый клей поддался с треском. Бумага отслоилась.

Под ней, в специально вырезанном в картоне углублении – плоском тайнике, искусно замаскированном под толщину крышки, – лежал сложенный вчетверо лист.

Это была не плотная гербовая бумага, а тончайшая папиросная, почти прозрачная. Такая занимает минимум места и сгорает от одной искры за долю секунды.

Алексей отложил нож и двумя пальцами, словно держал крыло бабочки, извлек лист из тайника.

– Нашли… – выдохнул Никита, и в его голосе прозвучало не торжество, а мрачное понимание того, что теперь пути назад действительно нет.

Алексей развернул лист. Бумага тихо хрустнула.

Текст был написан бисерным, убористым почерком отца. Чернила местами выцвели, но читались ясно. Это было не завещание. Это была карта минного поля.

Алексей поднес тонкий, как крыло стрекозы, лист к свету лампы. Буквы плясали перед глазами, но почерк был твердым. Отец писал это не в горячке, как утверждал Орлов. Он писал это с холодной ясностью человека, который знает, что обречен.

– Читай вслух, – хрипло попросил Никита, нервно потирая рукоять ножа.

Алексей сглотнул ком в горле и начал читать. Голос его звучал глухо в заставленной книгами комнате.

«Алеша,

Если ты держишь в руках это письмо, значит, мои худшие опасения сбылись, и Григорий Орлов решил, что мертвый я ему полезнее живого. Не верь ни единому его слову. Он скажет, что я безумен. Он скажет, что я предатель. Но правда в том, что он боится.

Я не могу доверить бумаге то, что знаю. Бумага горит, а письма перехватывают. Но я спрятал доказательства. Они надежно укрыты там, где никто из сыщиков Шешковского не догадается искать – в святом месте, охраняемом грешниками.

Ключ к тайнику – не вещь. Ключ – это человек.

Её зовут Анастасия. Она была никем, когда я нашел её, но теперь она хранит судьбу Империи. Я научил её "Молитве". Это не обращение к Богу, Алеша. Это шифр. Только она знает, где лежат документы и как их прочесть.

Найди её. Она находится в "Доме Молчания" на Фонтанке. Спроси мадам Жюли. Скажи, что ты пришел послушать "Молитву".

Поспеши. Орлов не остановится, пока не уничтожит всё, что связывает его с Москвой 1771 года. Спаси Анастасию, и ты спасешь мою честь.

Твой отец, Петр».

Алексей опустил письмо. Рука его дрожала.