Сергей Стариди – Маскарад хищников (страница 7)

– Анастасия… – прошептал он. – Кто это? Крепостная? Любовница?

– "Дом Молчания"… – голос Никиты прозвучал странно. Тяжело, с оттенком отвращения, смешанного с уважением к опасности. – Вот дерьмо.

Алексей резко обернулся к другу. Никита стоял, глядя в темноту, и на его широком лице застыла гримаса.

– Ты знаешь это место?

Никита сплюнул на пол, забыв, что находится в библиотеке.

– Весь Петербург знает, но никто не говорит вслух. На то он и "Дом Молчания", Лешка. Это не просто бордель. Это… псарня для вельмож.

Он шагнул в круг света, нависая над столом.

– Туда не ходят за простыми утехами. Туда едут те, кому наскучили обычные девки. Графы, министры, иностранные послы… Там исполняют такие прихоти, от которых даже у портовых шлюх волосы дыбом встанут. Там все скрыто масками. Клиенты не видят лиц девушек, девушки не знают имен клиентов. Полная анонимность. И полная власть.

– И отец спрятал своего свидетеля… там? – Алексей не мог поверить. Его отец, образец дворянской чести, и элитный притон?

– Лучшего места не найти, – вдруг подал голос Семен. Он уже оправился от первого испуга и теперь его ум, привыкший к интригам, заработал. – Подумайте сами. Закрытое заведение. Охрана лучше, чем в банке. Посторонних не пускают. Девушки там – живой товар, бесправный и немой. Никто не будет искать государственные секреты среди шелков и разврата. Это гениально. И чудовищно.

– "Охрана лучше, чем в банке", говоришь? – Никита усмехнулся, но глаза его остались холодными. – Там на входе стоят бывшие гренадеры, которых выгнали из полков за безумную жестокость. А внутри… Мадам Жюли держит этот дом в ежовых рукавицах. Если мы сунемся туда и начнем требовать какую-то Анастасию, нас просто зарежут на заднем дворе и сбросят в Фонтанку. И никто не пикнет.

Алексей аккуратно сложил письмо отца и спрятал его за отворот камзола, ближе к сердцу.

– Значит, мы не будем требовать, – твердо сказал он. – Мы пойдем туда как клиенты.

Никита присвистнул.

– У нас денег нет даже на овес лошадям, князь. А вход в "Дом Молчания" стоит столько, сколько наш дом целиком.

– Мы продадим матушкины серьги. Те, что остались. И мои дуэльные пистолеты, – Алексей посмотрел на Никиту прямым, жестким взглядом. В нем проснулась та самая "вяземская порода", о которой говорил Орлов. – Мы найдем деньги. И мы вытащим эту девушку. Потому что она – единственная ниточка к правде. И потому что отец просил спасти её.

Он задул лампу. Темнота мгновенно поглотила библиотеку, но теперь в этой темноте у них была цель.

– Завтра, – голос Алексея прозвучал в темноте как приказ. – Завтра ночью мы идем в "Дом Молчания". Готовьте парадное платье, господа. Мы идем на маскарад.

ГЛАВА 5. ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ

Решение было принято, но за смелость нужно было платить. И платить звонкой монетой. Вход в «Дом Молчания» стоил дорого – цена анонимности и порока в Петербурге всегда была высока.

Алексей поднялся в свою спальню. Здесь было так же холодно, как и во всем доме. Он подошел к старому комоду орехового дерева, выдвинул верхний ящик и достал маленькую шкатулку, обитую вытертым бархатом.

Внутри, на пожелтевшей атласной подушечке, лежали они. Серьги с сапфирами.

Последнее, что осталось от матери. Он помнил, как она надевала их на Рождественский бал десять лет назад. Сапфиры сияли в свете свечей, как кусочки вечной мерзлоты, и мать смеялась, откидывая голову… Теперь матери нет. Отца убили. А фамильные драгоценности пойдут на оплату входа в элитный бордель.

Горькая усмешка исказила губы Алексея. Если бы матушка знала, на что пойдут её любимые камни, она бы, наверное, перекрестилась в гробу. Но иного выхода не было. Мертвым драгоценности не нужны, а живым они могут купить шанс на спасение.

Он сжал холодный металл в кулаке и вернулся на кухню.

Никита уже ждал его. Он сидел у стола, мрачно разглядывая свою левую руку. На мизинце у него сидел массивный золотой перстень с грубо ограненным сердоликом.

– Трофей, – буркнул Никита, заметив взгляд Алексея. – Снял с янычара под Кагулом. Думал, на старости лет пропью или внукам оставлю.

Он с усилием стянул кольцо с пальца. Сустав хрустнул. Никита взвесил золото на ладони, словно прощаясь, и с глухим стуком бросил его на стол.

– Бери. Золото хорошее, турецкое, высокой пробы. Шлезингер должен дать нормальную цену, если не совсем совесть потерял.

Алексей положил рядом серьги. Синие камни сверкнули рядом с темным золотом перстня. Жалкая кучка сокровищ на грубом деревянном столе. Обломки кораблекрушения рода Вяземских.

Семен стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Он шарил по карманам своего потертого сюртука, выворачивая их, но там была лишь пыль и засохшие крошки табака.

– У меня… ничего нет, – прошептал он, опустив глаза. Его голос дрожал от унижения. – Только часы, но они медные, ломбард их не возьмет… Простите, братцы.

– Брось, Сеня, – Алексей накрыл его плечо рукой. – Твоя голова стоит дороже золота. Ты письмо нашел? Нашел. А деньги – это навоз. Сегодня нет, завтра есть.

Он сгреб драгоценности в кожаный кошель и затянул шнурок.

– Ну, с Богом. Идем к Шлезингеру. Он держит лавку у Сенной. Место гнилое, но он лишних вопросов не задает.

Никита накинул на плечи тяжелый тулуп, проверил, легко ли выходит нож из ножен, и надвинул шапку на глаза.

– Гнилое место – это хорошо, – усмехнулся он, но улыбка не коснулась глаз. – В гнилых местах проще прятаться.

Они вышли в ночь. Ветер с Невы ударил в лица, швыряя пригоршни снега. Галерная улица была пуста и черна, лишь вдалеке тускло мигал фонарь, раскачиваясь на ветру, словно маятник, отсчитывающий их последние часы спокойствия.

Лавка Карла Шлезингера ютилась в подвале каменного дома недалеко от Сенной площади. Здесь Петербург терял свой имперский лоск. Здесь пахло гнилой капустой, дешевым табаком и конским навозом.

Над дверью скрипела ржавая вывеска – три золотых шара, символ ростовщиков, но позолота давно облезла, и шары напоминали гнилые яблоки.

Алексей толкнул дверь. Звякнул колокольчик – надтреснутый, дребезжащий звук.

Внутри было тепло и невыносимо душно. Воздух здесь казался густым, как кисель. Он пах пылью, старой меховой одеждой, нафталином и тем особым, кисловатым запахом человеческого несчастья, который всегда витает там, где люди расстаются с последним.

За высокой конторкой, отгороженной от посетителей железной решеткой, сидел сам Шлезингер. Сухопарый старик в ермолке, с лицом, похожим на печеное яблоко. Его пальцы, желтые от табака, перебирали какие-то расписки.

– Мы закрыты, господа, – проскрипел он, не поднимая головы. – Приходите завтра.

– Нам нужны деньги сегодня, Карл Адамович, – Алексей подошел к решетке и положил на прилавок кожаный кошель. – И вы не захотите упустить этот товар.

Шлезингер поднял глаза. Увидев богатую (хоть и потертую) шубу Алексея и, главное, огромную фигуру Никиты, маячившую у двери, он поправил очки.

– Князь Вяземский… – протянул он. В его голосе не было почтения, только констатация факта. Ростовщики знали о падении родов раньше, чем об этом объявляли в газетах. – Давненько не заходили. Что на этот раз? Столовое серебро?

Алексей молча высыпал содержимое кошеля на черный бархат прилавка.

Серьги вспыхнули синим огнем в свете масляной лампы. Тяжелый золотой перстень глухо стукнул о дерево.

Глаза ростовщика жадно блеснули, но он тут же напустил на себя равнодушный вид. Он вставил в глаз ювелирную лупу и взял одну из серег.

– Камни старой огранки… – забормотал он, вертя сапфир под светом. – Сейчас такое не носят, князь. Грубая работа. И чистота камня… Видите это помутнение? Это «молоко». Снижает цену вдвое.

– Не ври, иуда, – прорычал Никита от двери. – Это чистейшие камни. Матушка князя их в Париже заказывала.

– В Париже тоже умеют обманывать, молодой человек, – парировал Шлезингер, не глядя на него. – А золото в перстне… Турецкое? Низкая проба. Много меди.

Он бросил перстень на весы. Чаша со стуком опустилась.

– Я могу дать вам сто рублей. Ассигнациями. И то, только из уважения к памяти вашего батюшка.

– Двести, – твердо сказал Алексей. – Золотом.

Шлезингер рассмеялся. Сухим, каркающим смехом.

– Двести золотом? Князь, вы, верно, шутите. В городе кризис. Никто не покупает цацки, когда Пугачев идет на Москву. Все берегут монету. Сто двадцать ассигнациями. Это мое последнее слово.

Никита шагнул к решетке. Половицы жалобно скрипнули под его весом. Он взялся рукой за железные прутья.

– Слышь, ты, кровосос… – начал он угрожающе.

Но Алексей перехватил его взгляд. Он смотрел не на ростовщика. Он смотрел в окно – узкую, грязную бойницу под самым потолком, выходящую на улицу.

Там, в свете уличного фонаря, мелькнула тень. Человек остановился напротив лавки, делая вид, что закуривает трубку. Тот самый серый армяк.

Слежка. Они не отставали ни на шаг.

Времени торговаться не было. Если они задержатся здесь, «серые» могут решить, что они что-то замышляют, и вызвать подмогу. Или, что хуже, к слежке присоединятся люди Орлова, которые не будут стоять на улице.

– Сто пятьдесят, – быстро сказал Алексей. – И мы уходим. Прямо сейчас.