Сергей Стариди – Маскарад хищников (страница 8)
Шлезингер почувствовал перемену в настроении клиента. Спешка продавца – лучшая прибыль для покупателя.
– Сто тридцать, – отрезал он, открывая кассу. – И ни копейкой больше.
Алексей стиснул зубы. Это был грабеж. Эти серьги стоили минимум пятьсот. Но выбор был простым: гордость или жизнь.
– По рукам.
Шлезингер споро отсчитал деньги – пачку потрепанных ассигнаций и горсть серебра. Алексей сгреб их, не пересчитывая.
– Пошли, – бросил он Никите.
– Но, Лешка, это же… – начал было Никита, возмущенный ценой.
– Пошли! – рявкнул Алексей, толкая друга к выходу.
Они вывалились на морозную улицу. Человек в сером армяке тут же отпрянул в тень подворотни, но Алексей успел заметить движение.
– Нас пасут? – тихо спросил Никита, мгновенно подобравшись. Его рука скользнула под полу тулупа, к рукояти ножа.
– Да. Идем дворами, – шепнул Алексей. – Нужно срезать угол через Коломну. Попробуем сбросить хвост.
Они свернули в темный, узкий проход между домами, где сугробы были по пояс, а тишина звенела напряжением. Алексей чувствовал тяжесть денег в кармане. Жалкие сто тридцать рублей. Цена чести рода Вяземских.
Они шли быстро, стараясь держаться тени. Впереди замаячили массивные кирпичные стены складов Новой Голландии. Гигантская арка, перекинутая через канал, выглядела как пасть чудовища.
– Держитесь ближе, – скомандовал Алексей. Он покрепче сжал рукоять шпаги; холодный металл холодил ладонь даже сквозь перчатку.
Здесь, среди штабелей корабельного леса, укрытых брезентом и снегом, было идеальное место для засады. Они свернули за угол, в узкий проход между каналом и кирпичной стеной пакгауза. Ветер здесь завывал особенно жутко, заглушая всё, и именно поэтому они не услышали, как из снежной пелены отделились четыре фигуры.
Они появились не сзади, а сбоку – вынырнули из-за штабелей промороженных досок, словно ожившие куски тьмы. Четверо. Ни слова, ни крика «Стой!». Только тяжелое, сиплое дыхание и свист рассекаемого воздуха.
– Берегись! – рявкнул Никита.
Он успел среагировать первым. Огромная фигура в тулупе, замахнувшаяся дубиной, метила Алексею в затылок, но Баратынский принял удар на себя. Он подставил плечо, глухо рыкнув от боли, и тут же, не давая врагу опомниться, врезал ему кулаком в лицо. Хрустнули хрящи, нападавший отлетел в сугроб, но трое других уже сомкнули кольцо.
Алексей действовал на рефлексах. Рука сама рванула эфес. Сталь со змеиным шелестом покинула ножны.
– En garde! – вырвалось у него машинально, как на уроке у мсье Бопре.
Он встал в позицию: ноги согнуты, корпус в профиль, острие направлено в грудь ближайшего громилы. Это был красивый, отточенный жест.
И абсолютно бесполезный.
Громила в овчинном тулупе даже не замедлился. Он просто пошел на клинок буром. Алексей сделал выпад – быстрый, точный укол в грудь. Шпага, рассчитанная на дуэли с людьми в камзолах, ударила в толстую, дубленую овчину, пробила верхний слой, но завязла в свалявшейся шерсти и плотной одежде под ней.
Противник лишь хмыкнул и с размаху ударил Алексея по руке коротким, тяжелым кистенем – гирькой на ремне.
Боль была такой, будто кости предплечья раздробили в муку. Пальцы самопроизвольно разжались. Изящная тульская шпага, гордость дворянина, отлетела в сторону и исчезла в грязном снегу.
– Кончай щенка! – прохрипел громила.
Удар сапогом в живот опрокинул Алексея навзничь. Мир перевернулся. Небо, затянутое метелью, исчезло, заслоненное широкой спиной в тулупе. Нападавший навалился сверху всей массой, вдавливая Вяземского в ледяную жижу.
Алексей задыхался. Тяжесть тела врага выдавливала из легких остатки воздуха. В лицо пахнуло смесью чеснока, перегара и гнилых зубов – смрад, от которого к горлу подступила тошнота.
– Не дергайся, барин, – прошептал бандит, доставая из-за голенища нож. – Чик – и ты на небесах.
Лезвие – грубое, широкое, заточенное как бритва – начало опускаться к горлу Алексея.
Вяземский не думал. Страх исчез, уступив место животному ужасу, который будит в человеке зверя. Он вцепился обеими руками в запястье врага, пытаясь удержать нож. Сталь дрожала в дюйме от его кадыка. Капля слюны изо рта бандита упала Алексею на щеку.
Силы были неравны. Громила был тяжелее и сильнее. Нож медленно, неумолимо опускался.
В этот момент Алексей увидел глаза своего убийцы. Маленькие, водянистые, совершенно пустые. Глаза мясника, который режет свинью.
Ярость вспыхнула в Алексее белым огнем. Он извернулся ужом, ударил коленом нападавшего в пах, но попал в жесткую полу тулупа. Бандит лишь зарычал, перенося вес тела вперед, чтобы задавить жертву.
Алексей рванул кисть врага на себя и в сторону, используя инерцию его же веса. Нож чиркнул по воротнику камзола, разрезая ткань, но не кожу. Рука бандита соскользнула, ударившись костяшками о лед. Пальцы разжались.
Нож упал на грудь Алексея.
Вяземский схватил рукоять. Она была теплой, скользкой от пота врага.
Бандит, поняв ошибку, попытался вцепиться Алексею в горло голыми руками.
Алексей ударил.
Не так, как учили фехтовальщики. Не изящным уколом. Он ударил снизу вверх, коротко, тычком, вложив в этот удар всё отчаяние, всю ненависть к этому смрадному туловищу, которое пыталось отнять у него жизнь.
Лезвие вошло в левый глаз нападавшего.
Алексей почувствовал, как сталь прорывает веко, как с влажным, чпокающим звуком лопается глазное яблоко, выпуская теплую студенистую жидкость. Нож прошел глубже, скрежеща о кость глазницы, и увяз в мозгу.
Бандит застыл. Его руки, сжимавшие горло Алексея, вдруг ослабли, превратились в плети. Из горла вырвался звук – не крик, а булькающий свист, словно из пробитого бурдюка выходил воздух.
Кровь и стекловидное тело хлынули на перчатку Алексея – горячие, густые, липкие.
Тело на нем обмякло, став тяжелым мешком с костями.
Алексей с рычанием спихнул с себя мертвеца. Он откатился в сторону, жадно глотая ледяной воздух. Его трясло. Он посмотрел на свою правую руку. В неверном свете луны, пробившейся сквозь тучи, перчатка казалась черной от крови. В руке он все еще сжимал нож.
Рядом слышалась возня и глухие удары. Никита, рыча как медведь, добивал кого-то головой о кирпичную стену склада.
Алексей поднялся на колени. Его мутило. Перед глазами все еще стояло тошнотворное видение: рукоять ножа, торчащая из глазницы.
Он убил. Впервые. Не на войне или на дуэли, не по правилам чести. Он зарезал человека как скотину в подворотне.
– Алеша! – голос Никиты прозвучал откуда-то издалека. – Ты цел?
Алексей попытался ответить, но вместо слов его согнуло пополам, и его вырвало желчью на чистый, только что выпавший снег.
Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Оставшиеся двое нападавших, увидев, как их вожак рухнул в снег с ножом в глазу, а второй, хрипя, отползает прочь по снегу, не стали испытывать судьбу. Они растворились в метели, бросив своих, как крысы бросают тонущий корабль.
Наступила тишина. Только ветер выл в кирпичных арках складов да сипло, со свистом дышал Никита.
Баратынский сплюнул густую, темную слюну на снег. Его лицо было разбито – губа рассечена, под глазом наливался лиловый кровоподтек, но он стоял на ногах прочно. Он подошел к Алексею, который все еще стоял на коленях, глядя на свои руки.
– Вставай, Алеша. – Голос Никиты был хриплым, деловитым. В нем не осталось ни капли куража. – Некогда рассиживаться. Караул может быть рядом.
Алексей с трудом поднялся. Ноги не слушались, колени дрожали мелкой, противной дрожью. Он вытер окровавленную перчатку о полу тулупа мертвеца – жест, который час назад показался бы ему чудовищным, но сейчас был просто необходимостью.
Никита тем временем быстро, сноровисто обыскивал труп. Он распахнул тулуп, ощупал карманы, проверил голенища сапог.
– Пусто, – сплюнул он. – Ни денег, ни кисета. Чистая работа.
– Кто они? – голос Алексея сорвался на шепот.
– Не грабители, это точно. – Никита пнул сапог мертвеца. – Глянь на обувь. Казенные сапоги, подбитые гвоздями. Армейские, но старые. Это отставники, Алеша. Или беглые солдаты, которых нанимают для грязной работы, когда не хотят марать мундир.
Алексей посмотрел на неподвижное тело, на кровавую кашу вместо глаза. Он понял: назад пути нет. Сегодня он перестал быть жертвой. Он стал убийцей.
– Идем домой, – сказал он. – Нам нужно смыть кровь. И готовиться к походу.
ГЛАВА 6. КАБИНЕТ С ИКОНАМИ
Семен Уваров не спал всю ночь.
Он сидел на кухне, сжавшись в комок на лавке, и смотрел на таз с водой. Вода была розовой. В ней плавали лоскуты льняной ткани, ставшие бурыми от свернувшейся крови.