Сергей Стариди – Маскарад хищников (страница 4)

Никита напрягся, желваки на его скулах заходили ходуном.

– Никита, нет! – резко крикнул Алексей. – Убери.

Баратынский замер, тяжело дыша, глядя на офицера исподлобья, как медведь на волка. Затем медленно, с неохотой, положил пистолет на сундук в прихожей.

– Разумно, – кивнул капитан. Он снова повернулся к Алексею. – Возок у крыльца. Одевайтесь, князь. Граф не любит ждать.

– Я могу взять шпагу? – спросил Алексей. Это был проверочный вопрос. Дворянин без шпаги – уже не дворянин, а арестант.

Капитан помолчал секунду, разглядывая Алексея.

– Приказа разоружать вас не было, – произнес он, и в этой фразе прозвучала скрытая угроза: пока не было. – Вы приглашены, а не арестованы. Но я бы не советовал испытывать терпение графа задержками.

Алексей кивнул. Кузьмич, трясущимися руками, подал ему шубу и шапку. Семен Уваров так и не вышел из кухни – он сидел там, вжавшись в угол, бледный как полотно. Он, чиновник, лучше других понимал, что значит визит Преображенцев.

– Лешка… – хрипло окликнул Никита, когда Алексей уже был в дверях.

Алексей обернулся. В глазах друга читалось бессилие и обещание: «Если не вернешься – я разнесу этот город».

– Ждите меня, – твердо сказал Алексей. – Я вернусь.

Он вышел на крыльцо.

Улица Галерная утопала в серой мгле. У подъезда стояла не карета с гербами, а глухой возок – кибитка на полозьях, обитая черной кожей. Ни окон, ни гербов. Только узкие прорези для воздуха. Такой транспорт использовали не для визитов, а для тайной перевозки тех, чьи лица никто не должен видеть.

Солдат распахнул дверцу. Внутри царила темнота.

– Прошу, – капитан сделал приглашающий жест, больше похожий на конвойный.

Алексей на секунду замешкался. Сев в эту кибитку, он пересекал невидимую черту. Из мира людей он попадал в чрево Левиафана.

Он вдохнул морозный воздух – возможно, последний глоток свободы – и нырнул в темное нутро возка. Дверца захлопнулась с плотным, глухим стуком, отрезая звуки улицы.

Снаружи раздался окрик кучера, свист кнута, и кибитка, заскрипев полозьями, рванула с места. Алексея отбросило на жесткую спинку сиденья. Его везли в Мраморный дворец, но ощущение было такое, словно везут на эшафот.

ГЛАВА 3. ЛОГОВО ЛЬВА

Внутри кибитки время остановилось. Темнота пахла старой, промерзшей кожей и конским потом. Воздух поступал лишь через узкие щели, и каждый вдох был ледяным, обжигающим легкие.

Алексей не знал, сколько они ехали. Полозья скрипели по снегу, кибитку швыряло на ухабах. Он сидел, вцепившись в жесткое сиденье, и чувствовал себя не князем, а почтовым тюком, который везут на сортировку. Без имени, без воли, без права голоса.

Наконец движение резко прекратилось. Снаружи послышались окрики, лязг металла – открывали ворота. Затем снова короткий рывок, и тишина.

Дверца распахнулась. В глаза ударил серый, слепящий свет петербургского дня.

– Прошу на выход, – голос капитана Толстого прозвучал сухо, как треск сухой ветки.

Алексей, щурясь, выбрался наружу. Ноги затекли и плохо слушались. Он поправил воротник шубы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, и огляделся.

Перед ним высилась громада Мраморного дворца.

Это был не дом. Это был каменный монстр, которого пытались укротить сотни маленьких человечков. Здание, задуманное как памятник любви Императрицы к своему фавориту, теперь, после охлаждения чувств, превращалось в памятник его гордыне.

Дворец был опутан строительными лесами, словно паутиной. Повсюду лежали горы гранитных глыб, укрытых рогожей, припорошенных снегом. Штабелями громоздились доски, бочки с известью, блоки розового тивдийского мрамора.

Здесь было шумно. Стучали молотки каменотесов, визжали пилы, слышалась грубая брань десятников, подгоняющих крепостных. Пыль – каменная, едкая – висела в воздухе, смешиваясь с морозным паром.

– За мной, – бросил капитан, не оглядываясь.

Они не пошли к парадному входу, который зиял черным провалом недостроенного портала. Офицер уверенно свернул в сторону, лавируя между кучами строительного мусора. Солдаты с фузеями шли по бокам от Алексея, отсекая его от суеты рабочих.

Мужики в грязных армяках, с лицами, серыми от пыли, шарахались в стороны при виде зеленых гвардейских мундиров и красных епанчей. Здесь, среди грязи и тяжелого труда, гвардейцы выглядели инопланетными существами – чистыми, сытыми, опасными.

– Поберегись! – гаркнули сверху.

Алексей инстинктивно вжал голову в плечи. На веревках спускали огромную бронзовую капитель. Она проплыла в воздухе, тяжелая и хищная, и с глухим звоном опустилась на снег в двух шагах от них.

Капитан даже не вздрогнул. Он подвел Алексея к неприметной двери в боковом ризалите. Здесь леса были уже убраны, и фасад сиял полированным гранитом.

Внутри пахло сырой штукатуркой и дорогим табаком. Странная смесь запахов стройки и жилья. Коридор был длинным, холодным, с высокими сводами. Пол еще не настелили – под ногами хрустела мраморная крошка и доски временного настила.

Вдоль стен стояли мраморные статуи античных героев, еще замотанные в мешковину. Они напоминали пленников перед казнью.

– Граф не терпит шума, но стройку остановить нельзя, – неожиданно произнес капитан, впервые снизойдя до пояснений. – Поэтому мы пройдем быстро. Не отставайте.

Они поднялись по черной лестнице на второй этаж. Здесь было теплее. Появились ковры, заглушающие шаги. Лакеи в ливреях с гербами Орловых стояли у дверей, вытянувшись в струнку. Страх был разлит здесь так же густо, как и запах извести внизу.

Алексей шел, чувствуя, как внутри натягивается струна. Это логово зверя. Зверя, который построил себе клетку из мрамора и золота, но от этого не стал менее опасным.

Капитан остановился перед высокими дубовыми дверями.

– Шпагу, – потребовал он, протягивая руку.

Алексей замер. Внизу, на улице, шпагу не требовали.

– Я сказал – шпагу, князь, – голос капитана стал жестче. – К графу с оружием нельзя. Таков порядок.

Алексей медленно отстегнул перевязь. Эфес холодил ладонь. Отдать оружие – значит признать свою беспомощность. Но выбора не было. Он вложил ножны в руку офицера.

– Ждите здесь, – Толстой передал шпагу солдату и скрылся за дверью.

Алексей остался стоять в полумраке коридора, под прицелом взглядов караульных. Он слышал, как за толстым дубом дверей кто-то ходит тяжелыми шагами.

Сердце колотилось о ребра. Сейчас решится его судьба. Или он выйдет отсюда свободным, или исчезнет в подвалах этого каменного лабиринта, и никакой Никита с пистолетами его не найдет.

Дверь приоткрылась.

– Заходите.

Комната была огромной и гулкой, как церковный неф. И такой же холодной.

Камин, в котором ревело пламя, пожирая березовые поленья, не справлялся с ледяным дыханием недостроенного дворца. Тепло умирало в двух шагах от решетки, растворяясь в сыром воздухе.

Григорий Орлов стоял у огня спиной к двери.

На нем был роскошный стеганый шлафорк из темно-вишневого бархата, наброшенный прямо на расстегнутый камзол. На ногах – мягкие турецкие туфли с загнутыми носами. Но этот домашний вид обманул бы только глупца: из-под полы халата хищно торчали ножны шпаги, с которой граф, похоже, не расставался даже в спальне.

Вокруг царил хаос. На инкрустированных столиках валялись карты, смятые чертежи, недопитые бутылки венгерского и какие-то тряпки. На стене висела коллекция трофейного оружия: ятаганы в драгоценных ножнах, кремневые пистолеты, черкесские шашки. Все это богатство было покрыто тончайшим слоем той самой вездесущей строительной пыли.

– Закрой дверь, – не оборачиваясь, бросил Орлов. Голос его был глухим, словно простуженным. – Дует.

Алексей повиновался. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Орлов медленно повернулся. В неверном свете камина его лицо казалось высеченным из красного камня. Тяжелый подбородок, мясистый нос, глубокие складки у рта. Он постарел. Власть – тяжелая ноша, но её потеря давит еще сильнее.

В руке он держал тяжелый серебряный кубок.

– Алешка… – он криво усмехнулся, разглядывая гостя с головы до ног. – Князь Вяземский. А ведь я помню, как ты пешком под стол ходил. Твой отец, Петр, любил сажать тебя на плечи и кричать, что ты вырастешь гвардейцем.

– Отец желал мне добра, – осторожно ответил Алексей, оставаясь у порога.

– Добра? – Орлов сделал шаг вперед, шаркая туфлями по ковру. – Твой отец был умным человеком, но гордыня сожрала его раньше, чем тюремная лихорадка. Он забыл, чьей рукой кормится.

Граф подошел к столу, плеснул себе вина, расплескав красную лужу на столешницу. Алексею он не предложил.

– Я видел тебя вчера, – внезапно сменил тон Орлов. Его глаза, заплывшие, с красными прожилками, сузились. – Ты шептался с кем-то в галерее. Кто это был?

– Я не знаю, Ваше Сиятельство. Человек в маске.