Сергей Стариди – Маскарад хищников (страница 3)

Если парадные фасады особняков смотрели на Неву, гордо выпячивая колонны и лепнину навстречу Английской набережной и дворцу, то сюда, на узкую, темную Галерную, выходили «черные ходы». Конюшни, людские, помойки. Здесь никогда не бывало солнца. Каменные стены домов нависали над мостовой, как стены ущелья.

Напротив, через канал, темнели склады Новой Голландии – штабелями лежал корабельный лес, пахло смолой и гнилой водой. Мрачное, рабочее чрево города.

Алексей скосил глаза вправо. Там, за высоким забором, возвышался особняк какого-то нового вельможи, разбогатевшего на турецкой войне. Из трубы того дома валил густой, жирный дым – там топили не жалея. Во дворе суетились румяные дворовые девки, слышался стук топоров и ржание сытых лошадей. Жизнь там била ключом.

А здесь…

Алексей перевел взгляд на собственные ворота, видные сверху. Над аркой висел фамильный герб князей Вяземских. Когда-то он был позолочен. Теперь же камень посерел от въевшейся петербургской копоти и грязи. У каменного льва, держащего щит, была отбита морда, словно ему в лицо выстрелили картечью. Никто не чистил герб уже два года. С тех самых пор, как отца увели.

– Склеп, – прошептал Алексей, глядя на свое отражение в темном стекле. – Мы живем в фамильном склепе, только лечь в гроб забыли.

Желудок скрутило голодным спазмом. Вчерашний блеск Зимнего дворца, бриллианты Потемкина, запах духов – все это казалось теперь галлюцинацией. Реальность была здесь: в этом холоде, в этих «саванах» на мебели и в сбитом гербе, покрытом грязью.

Но нужно было жить. Или хотя бы делать вид.

Он отвернулся от окна и пошел на единственный источник тепла и звука в этом доме – в сторону кухни, откуда доносился запах поджаренного хлеба и звон металла.

Единственным живым местом в доме была кухня. Здесь, у огромной русской печи, отделанной потрескавшимися изразцами, теплилась жизнь.

Пахло пороховой гарью, сушеными травами и жареным хлебом.

За грубым деревянным столом, предназначенным когда-то для рубки мяса, сидели двое.

Никита Баратынский, отставной поручик двадцати шести лет от роду, занимал собой половину пространства. Огромный, с бычьей шеей и руками, способными гнуть подковы, он сидел в одной исподней рубахе, распахнутой на мохнатой груди. Перед ним лежали разобранные кавалерийские пистолеты. Он чистил их с нежностью, какой никогда не проявлял к женщинам, аккуратно смазывая замки гусиным жиром. Весельчак и балагур, Никита служил раньше с Алексеем в одном полку, и они успели повоевать с турками четыре года назад, а теперь, вернувшись в Петербург после отставки по ранению, он жил здесь, так как извечно нуждался в средствах из-за своей любви к азартным играм.

Напротив него, ссутулившись над чернильницей, скрипел пером Семен Уваров. Худощавый, остроносый, с вечно бегающими глазами, он был полной противоположностью Никите. Семен служил мелким чиновником в Коллегии и сейчас, пользуясь утренним светом, переписывал какие-то прошения за гроши, чтобы внести свою лепту в их скудный общий котел. Это был друг детства Алексея и он также щедро давал ему возможность жить в своем огромном пустом доме, как и Никите. Все веселее вместе.

В углу, шаркая стоптанными валенками, возился старый Кузьмич. Он служил еще деду Алексея, пережил расцвет рода Вяземских, а теперь, словно старый домовой, доживал век на его руинах, охраняя последних обитателей. Кузьмич насаживал ломти черствого хлеба на длинную спицу и подрумянивал их в устье печи – вот и весь завтрак князей.

– Пишут, что на Яике совсем худо, – голос Семена дрогнул, нарушая тишину. Он отложил перо и потер уставшие глаза. – Слухи ползут по Петербургу, как крысы по трюму корабля.

– Брехня, – буркнул Никита, не отрываясь от курка. – Бабьи сказки.

– Не сказки, Никитушка, – Семен понизил голос, словно стены могли слышать. – В Коллегии говорят, что на востоке объявился беглый каторжник, казак Емелька Пугачев. Назвал себя императором Петром Федоровичем, упокой Господь его душу. Говорят, он берет крепости одну за другой. Дворян вешают прямо на воротах их собственных усадеб, а жен и дочерей отдают на потеху пьяной черни.

Никита с щелчком взвел курок проверенного пистолета, прицелился в горшок на полке, но не выстрелил.

– Самозванец, – сплюнул он. – Картечи ему в брюхо, вот и весь сказ. Императрица пошлет полки, и от твоего Емельки мокрого места не останется.

– Вот и я думаю, – Семен зябко поплотнее запахнул потертый халат. – Здесь, под хрустальными люстрами, эти рассказы кажутся страшной сказкой. Но страх… он чувствуется. Вибрация идет от самого трона. «Просвещенная монархия» дала трещину, Никита. Фундамент, на котором мы все стоим, зыбкий.

В дверях появился Алексей. Он был бледен, под глазами залегли тени. Роскошный камзол он сменил на простой домашний сюртук, но осанка выдавала в нем породу, которую не спрячешь за бедностью.

– Доброе утро, ваше сиятельство, – прошамкал Кузьмич, поспешно снимая со спицы горячий хлеб и подавая его на щербатой тарелке.

Алексей устало опустился на лавку рядом с Никитой.

– Слышал я ваши разговоры, – тихо сказал он, грея руки о кружку с кипятком, заваренным сушеной морковью вместо чая. – Семен прав. Там, на востоке, горят усадьбы, и кровь льется в снег, а здесь… Вчера в Зимнем играла музыка, и пять тысяч человек делали вид, что ничего не происходит. Пир во время чумы – нет, хуже. Пир во время бунта. Бунт страшнее болезни, друзья мои, потому что лечится он не микстурами, а виселицами.

– Видел Орлова? – спросил Никита, откладывая пистолет. Его тон сразу стал серьезным.

Алексей кивнул. Лицо его окаменело.

– Видел. Он безумен, Никита. Он смотрит на меня и видит отца.

При упоминании отца в кухне повисла тяжелая тишина. Два года назад, в семьдесят втором, преображенцы увели князя Петра Вяземского из этого дома. Тогда они думали – ошибка, недоразумение. Через неделю вернули перстень.

– Чего он хотел? – спросил Семен, нервно покусывая кончик пера.

– Бумаги, – Алексей посмотрел на друзей. – Он думает, что отец оставил что-то.

Никита присвистнул.

– А отец оставил?

– Я не знаю, – солгал Алексей. Он вспомнил шепот человека в маске: «Том на букву Б». Взгляд его невольно метнулся к двери, за которой, в глубине дома, стоял книжный шкаф. Но он промолчал. Втягивать друзей в это было опасно. – Орлов сказал: если найду – сжечь. Иначе сгнию, как отец.

– Пёс шелудивый, – прорычал Никита, сжимая кулак так, что костяшки побелели. – Герой, мать его. Ты, Лешка, не дрейфь. Дом у нас крепкий, стены толстые. А у меня пара добрых тульских стволов и сабля острая. Не дадим мы тебя в обиду. Мы ж друзья, хоть и безродные теперь.

– Друзья… – эхом отозвался Семен, но в его глазах Алексей увидел не решимость, а липкий страх. – Только против Орлова пистолеты не помогут, Никита. У него Тайная экспедиция. У него Шешковский. Они не стреляют. Они ломают кости в подвалах.

– Заткнись, Сеня! – гаркнул Никита.

– Хватит, – Алексей поднял руку, останавливая перепалку. – Мы живем здесь, на Галерной, как мыши под метлой. Может, пронесет. Главное – пережить зиму. А там…

Договорить он не успел.

С улицы, со стороны парадного входа, раздался тяжелый, властный стук дверного молотка. В тишине мертвого дома он прозвучал как выстрел пушки.

Кузьмич выронил тарелку. Черепки брызнули по полу.

Семен втянул голову в плечи. Никита медленно, с хищной грацией медведя, потянулся к заряженному пистолету.

– Гости, – процедил он сквозь зубы. – Незваные.

Алексей встал. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя выпрямиться.

– Оставь пистолет, Никита. Я сам открою.

Стук повторился. На этот раз – прикладом в дубовую панель.

Алексей отодвинул перепуганного Кузьмича и сам отворил дверь. В лицо пахнуло морозным паром и запахом дорогой кожи.

На пороге стоял не лакей и не полицейский пристав. Это был офицер лейб-гвардии Преображенского полка. Зеленый мундир с красным воротником, золотые петлицы, треуголка, надвинутая на брови. За его спиной, в полумраке лестничной площадки, угадывались фигуры двух солдат с фузеями.

Преображенцы. Элита. Те самые, что двенадцать лет назад возвели Екатерину на трон. Их появление в частном доме означало одно из двух: либо милость, возносящую к небесам, либо опалу, ведущую в каземат.

Офицер окинул Алексея цепким, оценивающим взглядом – так смотрят не на человека, а на объект, подлежащий изъятию.

– Гвардии капитан Толстой, – представился он, не снимая шляпы и не делая поклона. Голос его был сух и официален. – Князь Алексей Петрович Вяземский?

– Я, – Алексей постарался, чтобы голос не дрогнул. – Чем обязан чести видеть Гвардию в моем доме?

Капитан шагнул через порог, бесцеремонно вторгаясь в пространство прихожей. Холод с улицы пополз по полу, достигая кухни.

– Его Сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов желает видеть вас. Немедленно.

Из кухни, тяжело ступая, вышел Никита. В его опущенной руке, скрытой складками широкой рубахи, был зажат тяжелый кавалерийский пистолет. Вид полуголого гиганта с бычьей шеей мог бы смутить кого угодно, но капитан лишь скользнул по нему равнодушным взглядом.

– Советую спрятать игрушку, сударь, – ледяным тоном произнес офицер, даже не положив руку на эфес своей шпаги. – Если, конечно, вы не торопитесь на плаху за вооруженное сопротивление Именному указу.