Сергей Стариди – Линька (страница 1)

Линька

Глава 1

Кондиционер умирал третьи сутки. Он висел под потолком пожелтевшим пластиковым гробом и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип курильщика: натужное гудение, бульканье, а потом – тихий, безнадежный свист. Холода он не давал, только гонял по квартире спертый, пыльный воздух, нагретый московским июлем до состояния густого киселя.

Андрей сидел на подлокотнике дивана, глядя, как мать пытается утрамбовать в чемодан жизнь. Ее суета вызывала у него почти физическую тошноту. Ольга металась между спальней и коридором, каждый раз задевая бедром угол тумбочки. Она была мокрой. На спине, под тонкой блузкой с нелепым цветочным принтом, расплывалось темное пятно пота. Волосы прилипли к вискам. Она пахла корвалолом, старой пудрой и той особенной, сладковатой кислинкой, которой пахнут женщины за сорок, потерявшие надежду на счастье, но не потерявшие привычку паниковать по пустякам.

– Андрюша, ты слушаешь? – ее голос срывался на визг. – В холодильнике котлеты, на два дня хватит. Ирину не…

– Я слышал, мам.

– Не перебивай! – она замерла, прижимая к груди пакет с лекарствами для отца. В ее глазах плескался тот самый бестолковый ужас, который Андрей презирал больше всего. Ужас курицы перед открытой калиткой. – Ирина сейчас в таком состоянии… Ей нужен покой. Ты понимаешь? У нее жизнь рухнула. Не смей сидеть в своем телефоне сутками. Предложи чай, поговори. Будь мужчиной, в конце концов.

Андрей медленно моргнул. «Будь мужчиной». В устах матери это означало: «Будь удобным. Будь тихим. Не отсвечивай». Он перевел взгляд на ее отекшие лодыжки, перетянутые ремешками босоножек. Кожа там была бледной, рыхлой, с синей сеткой вен. Ему вдруг стало интересно: если нажать пальцем на эту отечность, останется ли ямка? И как долго она будет выравниваться?

– Я буду образцовым хозяином, – сказал он. Голос прозвучал ровно, стерильно. Идеальная интонация для общения с душевнобольными или родителями.

Мать наконец застегнула молнию чемодана. Звук был резким, как вспарывание ткани. Она выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони, и посмотрела на квартиру так, словно прощалась с ней навсегда.

– Ключи запасные я ей оставила, – пробормотала она, скорее себе, чем ему. – Постельное белье в комоде. Господи, хоть бы отец дождался, надо же так, летом ногу сломать… Андрей, иди поцелую.

Он сполз с подлокотника. Тело казалось тяжелым, чужим. Жара делала движения вязкими. Он подошел к ней, стараясь не дышать носом. Объятие матери было влажным и душным. Она прижалась к нему всем своим рыхлым, горячим телом, и он почувствовал, как ее пот пропитывает его футболку. Это было отвратительно. Это было нарушение границ, против которого он не мог протестовать – пока.

– Веди себя хорошо, – шепнула она ему в ухо, и это прозвучало как угроза.

Когда за ней закрылась дверь, квартира выдохнула. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Андрей стоял в прихожей, слушая, как шаги матери удаляются, как гудит лифт, увозя ее и ее запах корвалола вниз, прочь, в другую жизнь.

Он был один. Андрей медленно провел ладонью по лицу, стирая ощущение липкого материнского поцелуя. Подошел к зеркалу в прихожей. Из стекла на него смотрел худой парень с острыми скулами и темными кругами под глазами. «Маменькин сынок». «Задрот». Так они его называли? Он оскалился своему отражению. В пустой квартире, в этой тишине, он казался себе выше, значительнее. Он – хозяин периметра. На ближайшие две недели здесь его правила. Никаких «поправь воротник», «поешь супа», «не горбись».

Он прошел в кухню, открыл холодильник, просто чтобы почувствовать волну искусственного холода. Достал банку колы, приложил к потному лбу. Тишина была густой, звенящей. Он наслаждался ею, как гурман. Он чувствовал, как пространство квартиры расширяется, подчиняясь ему. Теперь он может зайти в спальню матери. Может лечь на диван в гостиной в обуви. Может делать все, что угодно.

Идиллию разорвал резкий, требовательный звук домофона. Андрей вздрогнул, и банка с колой чуть не выскользнула из рук. Звук был наглым. Он не просил, он требовал. Взгляд Андрея метнулся к трубке на стене. Маленький грязно-белый пластиковый нарост. Вторжение началось. Он не спешил. Он сделал глоток колы, чувствуя, как сахар и кофеин ударяют в мозг. Пусть подождет. Пусть постоит там, на жаре, у подъезда. Пусть поймет, что здесь не проходной двор. Домофон заверещал снова – длинно, истерично. Андрей медленно поставил банку на стол, оставив на полировке мокрый круг – первое осознанное нарушение материнского запрета. Он пошел открывать, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает ворочаться холодный, скользкий клубок. Не страх. Предвкушение.

Андрей нажал кнопку домофона не сразу. Он выждал три секунды. Раз. Два. Три. Только когда писк в трубке стал невыносимым, он лениво, одним пальцем, вдавил пластиковую клавишу, чувствуя, как где-то внизу, в подъездной духоте, магнитный замок неохотно размыкает челюсти.

– Третий этаж, – сказал он в пустоту и повесил трубку.

Он не стал открывать дверь квартиры заранее. Он стоял в прихожей, прислушиваясь к звукам в подъезде. Старый советский лифт гудел натужно, с металлическим скрежетом, словно поднимал не одного человека, а тонну груза. Андрей представлял, как она стоит там, в тесной кабине: рассматривает свое отражение в мутном, исцарапанном зеркале, поправляет волосы, возможно, вытирает помаду с уголка рта. Лифт звякнул и остановился. Лязгнули створки. Цокот каблуков по кафелю площадки – уверенный, жесткий ритм, выбивающий право на существование.

Андрей открыл дверь ровно в тот момент, когда ее палец занесся над звонком.

– Ох! – Ирина отшатнулась, но тут же восстановила равновесие. Она была огромной. Не в смысле веса – фигура у нее была, как с ядом отметила бы мать, «сохранившаяся», – а в смысле занимаемого объема. На ней было ярко-желтое льняное платье, слишком свободное и слишком яркое для этого серого подъезда, и огромные солнечные очки, закрывавшие пол-лица, как у кинозвезды, пытающейся скрыться от папарацци. Но скрываться она не собиралась.

– Андрюша! Боже мой, ты вырос еще на метр, что ли? – ее голос был громким, грудным, с легкой хрипотцой, которую она, видимо, считала сексуальной. Она шагнула через порог, не спрашивая разрешения, не здороваясь, а просто утверждая факт своего прибытия. И вместе с ней в квартиру ворвался запах. Это был не просто парфюм. Это была газовая атака. «Баккара» или что-то подобное – тяжелое, сладко-йодистое, с нотами жженого сахара и мускуса. Этот запах мгновенно ударил Андрею в ноздри, перекрыв кислый дух материнского корвалола. Запах чужой женщины. Дорогой, агрессивной, заявляющей о себе.

– Привет, теть Ир, – Андрей постарался, чтобы это прозвучало максимально сухо. Он остался стоять в дверном проеме, блокируя проход, но ее это не смутило. Она сдвинула очки на макушку. Глаза у нее были ярко-зеленые, обведенные слегка поплывшей от жары подводкой. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже плотный слой тонального крема. Она выглядела как женщина, которая не спала три ночи, но выпила три литра кофе и готова бежать марафон.

– Какая «тетя»? Андрюш, я тебя умоляю, мне не шестьдесят, – она махнула рукой, и браслеты на ее запястье звякнули золотым каскадом. – Зови меня Ириной. Или Ирой. Господи, какая духота! У вас что, кондиционер сдох? Я пока поднималась, думала, сварюсь заживо. Она бросила сумочку – лакированную, черную, неуместно дорогую – прямо на тумбочку, смахнув оттуда ложку для обуви. Ложка с грохотом упала на пол. Ирина даже не посмотрела вниз. – Чемодан там, у лифта. Занеси, будь лапочкой. Он неподъемный, я туда всю жизнь запихнула.

Андрей посмотрел на нее. Она уже хозяйничала перед зеркалом, взбивая волосы. Ее подмышки были влажными – темные полукруги на желтом льне. Это было неприятно и одновременно странно интимно. Она потела, как и все, но ее пот пах этими чертовыми духами.

– Конечно, – сказал он.

Он вышел на площадку. Чемодан был огромным, пластиковым, ядовито-розового цвета. Андрей схватился за ручку. Тяжелый. Килограммов двадцать пять. Что она туда положила? Кирпичи? Слитки золота бывшего мужа? Или свои разбитые надежды? Он втащил чемодан в прихожую, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Ирина уже исчезла в глубине квартиры. Он закрыл входную дверь. Щелчок замка прозвучал теперь иначе. Не как выстрел свободы, а как звук захлопнувшейся клетки. Теперь они были заперты вдвоем.

Андрей прошел в гостиную. Ирина стояла посреди комнаты, озираясь, как генерал, оценивающий поле битвы, которое ему не нравится.

– М-да, – протянула она. – У Ольги ничего не меняется. Этот ковер я помню еще когда ты пешком под стол ходил. Андрюш, воды дай, умираю. Холодненькой. Она скинула босоножки. Просто так, посреди ковра. Одна босоножка упала на бок, другая осталась стоять, демонстрируя стертую подошву. Ее ступни были ухоженными, с ярко-красным педикюром, но пальцы были слегка деформированы узкой обувью. Косточки. Андрей отметил это с мстительным удовлетворением. Возраст. Она стареет. Она – развалина, прикрытая дорогими тряпками.

– Сейчас, – он пошел на кухню. Его раздражало, как легко она превратила его в прислугу. «Занеси», «дай воды». Она даже не смотрела на него, когда говорила. Он был функцией. Мебелью, которая умеет носить тяжести. Он налил воду из фильтра в стакан. Лед? Нет, обойдется. Вода была теплой. Когда он вернулся, она уже сидела в его кресле. В его кресле, где он по вечерам играл в приставку. Она закинула ногу на ногу, и подол платья задрался, открывая колено и часть бедра. Кожа там была белой, чуть дряблой на внутренней стороне.