Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 9 (страница 6)

— Не знают.

Ещё через двадцать минут на посту три появляется Федя.

Это слышно по тому, как меняется качество доклада. Вместо «обходят» приходит вот что:

— Костенко передаёт: прошли одиннадцать километров за три часа двадцать. Трещина у восьмого километра, ширина полтора-два, вода поверх. Обошли к северу, крюк три километра. Лёд держит, но у самой трещины пешня уходит на четыре удара, а дальше на девять. Лошади идут. Люди целы. Сани разгружены от лишнего: сняли два ящика с крепежом и канистру, оставили на посту два.

— Вот, — говорю я Литвинову. — Вот поэтому я его и послал.

— Пешня на четыре удара, — говорит Литвинов задумчиво. — Это сколько?

— Это мало, — говорю я. — Я не специалист, но по тону понятно.

Зорин садится в двенадцать сорок.

Он вылезает из машины серый, с обмороженной полосой на щеке от плохо подогнанной маски. Я встречаю его у стремянки и веду к блиндажу. Уже в дверях он задерживается, не давая закрыть за собой полог, и первое, что говорит, — не про себя:

— Их надо вытаскивать сегодня. Завтра нельзя.

— Почему?

— Потому что трещина, которая идёт от гряды, меньше чем за час стала шире. Я её в одиннадцать двадцать видел одной ниткой, а в двенадцать десять она уже с полосой воды. Если ночью подвижка — машина уйдёт.

— Машина пусть уходит.

— Машина под ними, товарищ старший лейтенант, — говорит Зорин. — Они у неё под крылом сидят, у них там ветром не задувает. Если она уйдёт ночью, они останутся на голом льду.

— Сядь, — говорю я.

— Я не устал.

— Сядь.

Он садится на ящик. Я разворачиваю его лицом к свету и смотрю на щеку.

Полоса идёт от скулы к уху, белая, с восковым отливом, шириной в два пальца. Маска у него на этом месте прилегает неплотно, и он это знал ещё утром, и ничего не сделал, потому что утром было не до того.

— Сколько раз ты её тёр в воздухе?

— Не считал.

— Значит, много. — Я зову дневального. — Горячего чаю и кусок сала. Не спорь, тебе ещё один вылет.

Пока он ест, я делаю арифметику, которую он за меня не сделает.

Зорин на ногах с полуночи. Один разведывательный вылет ночью, один поисковый — четыре с половиной часа. Впереди второй, не больше трёх часов, включая обратную дорогу. Итого к вечеру у человека будет восемнадцать часов на ногах и больше одиннадцати часов в воздухе, если считать ночную разведку.

Я знаю, чем это кончается, и знаю очень точно. Кончается это не тем, что человек падает. Кончается тем, что на пятом часу он перестаёт видеть мелочи. Он по-прежнему хорошо ведёт машину, хорошо считает курс, нормально разговаривает — и просто не замечает тонкой чёрной нитки на белом, потому что глаз её уже не выделяет.

А сегодня вся работа состоит ровно из тонких чёрных ниток на белом.

— Виктор, — говорю я. — Скажи честно: ты второй вылет тянешь?

Он перестаёт жевать.

— Вы меня снимаете?

— Я тебя спрашиваю.

Он думает. Это, кстати, само по себе хороший признак: полгода назад он бы ответил мгновенно.

— Первые три часа тяну, — говорит он. — Четвёртый — не поручусь.

— Вот и хорошо, что не поручишься. — Я беру карандаш. — Тогда так. Взлёт в пятнадцать десять. Работа над точкой — до семнадцати тридцати. После семнадцати тридцати ты идёшь домой, что бы там внизу ни происходило. Это не рекомендация, это предельное время ухода от точки. Посадку считай отдельно, с дорогой.

— А если они в семнадцать тридцать будут ещё у машины?

— Тогда они будут у машины без тебя, а Пантелеев доведёт их по своему следу, — говорю я. — У него след, у него пешня и у него одиннадцать человек за зиму. Он в тебе нуждается не для того, чтобы ты держал его за руку.

Зорин молчит.

— И ещё, — говорю я. — До вылета тебе больше двух часов: саням сейчас всё равно идти и идти. Щёку покажешь дежурному фельдшеру, маску подгоните заново. После еды ложишься в тёмном помещении; перед подъёмом проверим состояние всего экипажа. Глаза закрыты, на свет не смотришь. Это тебе не отдых, это чтобы глаз отпустило.

— Откуда вы это взяли?

— Из опыта, — говорю я. И не добавляю, из чьего.

Заправка — сорок минут. Я использую это время на две вещи.

Первая — Лида.

Я говорю с ней по телефону, и она перебивает меня на третьей фразе.

— Иванов, стоп. Сколько времени они на льду?

— Восемь часов.

— Раненый?

— Штурман. Что с ним — не знаем, наружу не выводят.

— Правильно делают. — Слышно, как она что-то пишет. — Записывайте и передавайте дословно вашему старшине, а он пусть повторит. Первое: снегом не растирать. Никого. Второе: спирта не давать, ни капли, даже если будут просить, даже если замёрзли. Третье: горячее сладкое питьё, если человек в сознании и глотает. Четвёртое: раненого не сажать, везти лёжа, подложить под спину и бока что есть, чтобы не мотало. Пятое: укрыть от ветра сверху и снизу, снизу важнее — лёд тянет тепло сильнее воздуха.

— Записал.

— И шестое, — говорит Лида. — Если у штурмана перелом, они захотят его выпрямить, чтобы удобнее лежал. Пусть не выпрямляют. Везут как лежит, закрепив.

— Передам.

— Иванов.

— Да?

Глава 3

— Я вам комплект уже отправила с полуторкой. Грелки, два одеяла, брезент и термос. Термос один, других нет, скажите, чтоб не разбили.

— Скажу.

— И ещё, — говорит она, и тон у неё меняется. — Вы там сами как?

— Я на земле.

— Я знаю, что вы на земле. Я спрашиваю, как вы.

— Отвратительно, — говорю я. — Спасибо, что спросили.

— Вот и хорошо, — говорит Лида. — Значит, всё нормально. Я жду раненого, у меня готово.

Вторая вещь — телефон с ледовым постом, и вот тут я получаю по носу.

— Товарищ старший лейтенант, — говорит начальник поста Гуляев, человек с очень спокойным и очень усталым голосом. — Полуторку на лёд за грядой я не пущу.

— Мне нужно вывезти раненого.

— Вывезете санями до меня. А полуторка стоит здесь, на твёрдом.

— Гуляев, там человек.